Бумага была вновь переписана, наконец засвидетельствована и отослана на почту. Обломов с торжеством объявил об этом Ольге и успокоился надолго.
Он радовался, что до получения ответа квартиры приискивать не понадобится и деньги понемногу заживаются.
«Оно бы и тут можно жить, - думал он, - да далеко от всего, а в доме у них порядок строгий и хозяйство идёт славно».
В самом деле, хозяйство шло отлично. Хотя Обломов держал стол особо, но глаз хозяйки бодрствовал и над его кухней.
Илья Ильич зашёл однажды в кухню и застал Агафью Матвеевну с Анисьей чуть не в объятиях друг друга.
Если есть симпатия душ, если родственные сердца чуют друг друга издалека, то никогда это не доказывалось так очевидно, как на симпатии Агафьи Матвеевны и Анисьи. С первого взгляда, слова и движения они поняли и оценили одна другую.
По приёмам Анисьи, по тому, как она, вооружённая кочергой и тряпкой, с засученными рукавами, в пять минут привела полгода нетопленную кухню в порядок, как смахнула щёткой разом пыль с полок, со стен и со стола; какие широкие размахи делала метлой по полу и по лавкам; как мгновенно выгребла из печки золу - Агафья Матвеевна оценила, что такое Анисья и какая бы она великая сподручница была её хозяйственным распоряжениям. Она дала ей с той поры у себя место в сердце.
И Анисья, в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как на рынке одним взглядом и много-много прикосновением пальца безошибочно решает, сколько курице месяцев от роду, давно ли уснула рыба, когда сорвана с гряд петрушка или салат, - она с удивлением и почтительною боязнью возвела на неё глаза и решила, что она, Анисья, миновала своё назначение, что поприще её - не кухня Обломова, где торопливость её, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность движений устремлена только на то, чтоб подхватить на лету уроненную Захаром тарелку или стакан, и где опытность её и тонкость соображений подавляются мрачною завистью и грубым высокомерием мужа. Две женщины поняли друг друга и стали неразлучны.
Когда Обломов не обедал дома, Анисья присутствовала на кухне хозяйки и, из любви к делу, бросалась из угла в угол, сажала, вынимала горшки, почти в одно и то же мгновение отпирала шкаф, доставала что надо и захлопывала прежде, нежели Акулина успеет понять, в чём дело.
Зато наградой Анисье был обед, чашек шесть кофе утром и столько же вечером и откровенный, продолжительный разговор, иногда доверчивый шопот с самой хозяйкой.
Когда Обломов обедал дома, хозяйка помогала Анисье, то есть указывала, словом или пальцем, пора ли или рано вынимать жаркое, надо ли к соусу прибавить немного красного вина или сметаны, или что рыбу надо варить не так, а вот как…
И боже мой, какими знаниями поменялись они в хозяйственном деле, не по одной только кулинарной части, но и по части холста, ниток, шитья, мытья белья, платьев, чистки блонд, кружев, перчаток, выведения пятен из разных материй, также употребления разных домашних лекарственных составов, трав - всего, что внесли в известную сферу жизни наблюдательный ум и вековые опыты!
Илья Ильич встанет утром часов в девять, иногда увидит сквозь решётку забора мелькнувший бумажный пакет под мышкой уходящего в должность братца, потом примется за кофе. Кофе всё такой же славный, сливки густые, булки сдобные, рассыпчатые.
Потом он примется за сигару и слушает внимательно, как тяжело кудахтает наседка, как пищат цыплята, как трещат канарейки и чижи. Он не велел убирать их. «Деревню напоминают, Обломовку», - сказал он.
Потом сядет дочитывать начатые на даче книги, иногда приляжет небрежно с книгой на диван и читает.
Тишина идеальная: пройдёт разве солдат какой-нибудь по улице или кучка мужиков, с топорами за поясом. Редко-редко заберётся в глушь разносчик и, остановясь перед решётчатым забором, с полчаса горланит: «Яблоки, арбузы астраханские» - так, что нехотя купишь что-нибудь.
Иногда придёт к нему Маша, хозяйская девочка, от маменьки, сказать, что грузди или рыжики продают: не велит ли он взять кадочку для себя, или зазовёт он к себе Ваню, её сына, спрашивает, что он выучил, заставит прочесть или написать и посмотрит, хорошо ли он пишет и читает.
Если дети не затворят дверь за собой, он видит голую шею и мелькающие, вечно движущиеся локти и спину хозяйки.
Она всё за работой, всё что-нибудь гладит, толчёт, трёт и уже не церемонится, не накидывает шаль, когда заметит, что он видит её сквозь полуотворённую дверь, только усмехнётся и опять заботливо толчёт, гладит и трёт на большом столе.
Он иногда с книгой подойдёт к двери, заглянет к ней и поговорит с хозяйкой.
- Вы всё за работой! - сказал он ей однажды.
Она усмехнулась и опять заботливо принялась вертеть ручку кофейной мельницы, и локоть её так проворно описывал круги, что у Обломова рябило в глазах.
- Ведь вы устанете, - продолжал он.
- Нет, я привыкла, - отвечала она, треща мельницей.
- А когда нет работы, что ж вы делаете?
- Как нет работы? Работа всегда есть, - сказала она. - Утром обед готовить, после обеда шить, а к вечеру ужин.
- Разве вы ужинаете?
- Как же без ужина? ужинаем. Под праздник ко всенощной ходим.
- Это хорошо, - похвалил Обломов. - В какую же церковь?
- К рождеству: это наш приход.
- А читаете что-нибудь?
Она поглядела на него тупо и молчала.
- Книги у вас есть? - спросил он.
- У братца есть, да они не читают. Газеты из трактира берём, так иногда братец вслух читают… да вот у Ванечки много книг.
- Ужель же вы никогда не отдыхаете?
- Ей-богу, правда!
- И в театре не бываете?
- Братец на святках бывают.
- А вы?
- Когда мне? А ужин как? - спросила она, боком поглядев на него.
- Кухарка может без вас…
- Акулина-то! - с удивлением возразила она. - Как же можно? Что она сделает без меня? Ужин и к завтрему не поспеет. У меня все ключи.
Молчание. Обломов любовался её полными, круглыми локтями.
- Как у вас хороши руки, - вдруг сказал Обломов, - можно хоть сейчас нарисовать.
Она усмехнулась и немного застыдилась.
- Неловко с рукавами, - оправдывалась она, нынче ведь вон какие пошли платья, рукава все выпачкаешь.
И замолчала. Обломов тоже молчал.
- Вот только домелю кофе, - шептала про себя хозяйка, - сахар буду колоть. Ещё не забыть за корицей послать.
- Вам бы замуж надо выйти, - сказал Обломов, - вы славная хозяйка.
Она усмехнулась и стала пересыпать кофе в большую стеклянную банку.
- Право, - прибавил Обломов.
- Кто меня с детьми-то возьмёт? - отвечала она и что-то начала считать в уме.
- Два десятка… - задумчиво говорила она, - ужели она их все положит? - И, поставив в шкаф банку, побежала в кухню. А Обломов ушёл к себе и стал читать книгу…
- Какая ещё свежая, здоровая женщина и какая хозяйка! Право бы, замуж ей… - говорил он сам себе и погружался в мысль… об Ольге.
Обломов в хорошую погоду наденет фуражку и обойдёт окрестность; там попадёт в грязь, здесь войдёт в неприятное сношение с собаками и вернётся домой.
А дома уж накрыт стол, и кушанье такое вкусное, подано чисто. Иногда сквозь двери просунется голая рука с тарелкой - просят попробовать хозяйского пирога.
- Тихо, хорошо в этой стороне, только скучно! - говорил Обломов, уезжая в оперу.
Однажды, воротясь поздно из театра, он с извозчиком стучал почти час в ворота; собака, от скаканья на цепи и лая, потеряла голос. Он иззяб и рассердился, объявив, что съедет на другой же день. Но и другой, и третий день, и неделя прошла - он ещё не съезжал.
Ему было очень скучно не видеть Ольги в неположенные дни, не слышать её голоса, не читать в глазах всё той же, неизменяющейся ласки, любви, счастья.
Зато в положенные дни он жил, как летом, заслушивался её пения или глядел ей в глаза; а при свидетелях довольно было ему одного её взгляда, равнодушного для всех, но глубокого и знаменательного для него.
По мере того, однакож, как дело подходило к зиме, свидания их становились реже наедине. К Ильинским стали ездить гости, и Обломову по целым дням не удавалось сказать с ней двух слов. Они менялись взглядами. Её взгляды выражали иногда усталость и нетерпение.
Она с нахмуренными бровями глядела на всех гостей. Обломов раза два даже соскучился и после обеда однажды взялся было за шляпу.
- Куда? - вдруг с изумлением спросила Ольга, очутясь подле него и хватая за шляпу.
- Позвольте домой…
- Зачем? - спросила она. Одна бровь у ней лежала выше другой. - Что вы станете делать?
- Я так… - говорил он, едва тараща глаза от сна.
- Кто ж вам позволит? Уж не спать ли вы собираетесь? - спрашивала она, строго поглядев ему попеременно в один глаз, потом в другой.
- Что вы! - живо возразил Обломов. - Спать днём! Мне просто скучно.
И он отдал шляпу.
- Сегодня в театр, - сказала она.
- Не вместе в ложу, - прибавил он со вздохом.
- Так что же? А это разве ничего, что мы видим друг друга, что ты зайдёшь в антракте, при разъезде подойдёшь, подашь руку до кареты?.. Извольте ехать! - повелительно прибавила она. - Что это за новости!
Нечего делать, он ехал в театр, зевал, как будто хотел вдруг проглотить сцену, чесал затылок и перекладывал ногу на ногу.
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться такую даль сюда! - думал он. - А то после такого лета да видеться урывками, украдкой, играть роль влюблённого мальчика. Правду сказать, я бы сегодня не поехал в театр, если б уж был женат: шестой раз слышу эту оперу.»
В антракте он пошёл в ложу к Ольге и едва протеснился до неё между двух каких-то франтов. Чрез пять минут он ускользнул и остановился у входа в кресла, в толпе. Акт начался, и все торопились к своим местам. Франты из ложи Ольги тоже были тут и не видели Обломова.
- Что это за господин был сейчас в ложе у Ильинских? - спросил один у другого.
- Это Обломов какой-то, - небрежно отвечал другой.
- Что это за Обломов?
- Это… помещик, друг Штольца.
- А! - значительно произнёс другой. - Друг Штольца. Что ж он тут делает?
- Dieu sait! - отвечал другой, и все разошлись по местам. Но Обломов потерялся от этого ничтожного разговора.
«Что за господин?.. какой-то Обломов… что он тут делает… Dieu sait», - всё это застучало ему в голову. - «Какой-то! Что я тут делаю? Как что? Люблю Ольгу; я её… Однакож вот уж в свете родился вопрос: что я тут делаю? Заметили… Ах, боже мой! как же, надо что-нибудь…»
Он уж не видел, что делается на сцене, какие там выходят рыцари и женщины; оркестр гремит, а он и не слышит. Он озирается по сторонам и считает, сколько знакомых в театре: вон тут, там - везде сидят, все спрашивают: «Что это за господин входил к Ольге в ложу?..» - «Какой-то Обломов!» - говорят все.
«Да, я „какой-то“! - думал он в робком унынии. - Меня знают, потому что я друг Штольца. Зачем я у Ольги? - „Dieu sait!..“ Вон, вон, эти франты смотрят на меня, потом на ложу Ольги!»
Он взглянул на ложу: бинокль Ольги устремлён был на него.
«Ах ты, господи! - думал он. - А она глаз не спускает с меня! Что она нашла во мне такого? Экое сокровище далось! Вон, кивает теперь, на сцену указывает… франты, кажется, смеются, смотря на меня… Господи, господи!»
Он опять в волнении неистово почесал затылок, опять переложил ногу на ногу.
Она звала франтов из театра пить чай, обещала повторить каватину и ему велела приехать.
«Нет, уж сегодня не поеду; надо решить дело скорей, да потом… Что это, ответа поверенный не шлёт из деревни?.. Я бы давно уехал, перед отъездом обручился бы с Ольгой… Ах, а она всё смотрит на меня! Беда, право!»
Он, не дождавшись конца оперы, уехал домой. Мало-помалу впечатление его изгладилось, и он опять с трепетом счастья смотрел на Ольгу наедине, слушал, с подавленными слезами восторга, её пение при всех и, приезжая домой, ложился, без ведома Ольги, на диван, но ложился не спать, не лежать мёртвой колодой, а мечтать о ней, играть мысленно в счастье и волноваться, заглядывая в будущую перспективу своей домашней, мирной жизни, где будет сиять Ольга, - и всё засияет около неё. Заглядывая в будущее, он иногда невольно, иногда умышленно заглядывал в полуотворённую дверь, и на мелькавшие локти хозяйки.
Однажды тишина в природе и в доме была идеальная; ни стуку карет, ни хлопанья дверец; в передней на часах мерно постукивал маятник да пели канарейки; но это не нарушает тишину, а придаёт ей только некоторый оттенок жизни.
Илья Ильич лежал небрежно на диване, играя туфлей, ронял её на пол, поднимал на воздух, повертит там, она упадёт, он подхватывает с пола ногой… Вошёл Захар и стал у дверей.
- Ты что? - небрежно спросил Обломов.
Захар молчал и почти прямо, не стороной, глядел на него.
- Ну? - спросил Обломов, взглянув на него с удивлением. - Пирог, что ли, готов?
- Вы нашли квартиру? - спросил, в свою очередь, Захар.
- Нет ещё. А что?
- Да я не всё ещё разобрал: посуда, одёжа, сундуки - всё ещё в чулане горой стоит. Разбирать, что ли?