- Что ж, там много бывает? - спросил Обломов, глядя, чрез распахнувшийся платок, на высокую, крепкую, как подушка дивана, никогда не волнующуюся грудь.
- Нет, нынешний год немного было; с утра дождь шёл, а после разгулялось. А то много бывает.
- Ещё где же бываете вы?
- Мы мало где бываем. Братец с Михеем Андреичем на тоню ходят, уху там варят, а мы всё дома.
- Ужели всё дома?
- Ей-богу, правда. В прошлом году были в Колпине, да вот тут в рощу иногда ходим. Двадцать четвёртого июня братец именинники, так обед бывает, все чиновники из канцелярии обедают.
- А в гости ездите?
- Братец бывают, а я с детьми только у мужниной родни в светлое воскресенье да в рождество обедаем.
Говорить уж было больше не о чём.
- У вас цветы: вы любите их? - спросил он.
Она усмехнулась.
- Нет, - сказала она, - нам некогда цветами заниматься. Это дети с Акулиной ходили в графский сад, так садовник дал, а ерани да алоэ давно тут, ещё при муже были.
В это время вдруг в комнату ворвалась Акулина; в руках у ней бился крыльями и кудахтал, в отчаянии, большой петух.
- Этого, что ли, петуха, Агафья Матвевна, лавочнику отдать? - опросила она.
- Что ты, что ты! Поди! - сказала хозяйка стыдливо. - Ты видишь, гости!
- Я только спросить, - говорила Акулина, взяв петуха за ноги, головой вниз, - семьдесят копеек даст.
- Подь, поди в кухню! - говорила Агафья Матвеевна. - Серого с крапинками, а не этого, - торопливо прибавила она, и сама застыдилась, спрятала руки под шаль и стала смотреть вниз.
- Хозяйство! - сказал Обломов.
- Да, у нас много кур; мы продаём яйца и цыплят. Здесь, по этой улице, с дач и из графского дома всё у нас берут, - отвечала она, поглядев гораздо смелее на Обломова.
И лицо её принимало дельное и заботливое выражение; даже тупость пропадала, когда она заговаривала о знакомом ей предмете. На всякий же вопрос, не касавшийся какой-нибудь положительной, известной ей цели, она отвечала усмешкой и молчанием.
- Надо бы было это разобрать, - заметил Обломов, указывая на кучу своего добра…
- Мы было хотели, да братец не велят, - живо перебила она и уж совсем смело взглянула на Обломова. «Бог знает, что у него там в столах да в шкафах… - сказали они, - после пропадёт - к нам привяжутся…» - Она остановилась и усмехнулась.
- Какой осторожный ваш братец! - прибавил Обломов.
Она слегка опять усмехнулась и опять приняла своё обычное выражение.
Усмешка у ней была больше принятая форма, которою прикрывалось незнание, что в том или другом случае надо сказать или сделать.
- Мне долго ждать его прихода, - сказал Обломов, - может быть, вы передадите ему, что, по обстоятельствам, я в квартире надобности не имею и потому прошу передать её другому жильцу, а я, с своей стороны, тоже поищу охотника.
Она тупо слушала, ровно мигая глазами.
- Насчёт контракта потрудитесь сказать…
- Да нет их дома-то теперь, - твердила она, - вы лучше завтра опять пожалуйте: завтра суббота, они в присутствие не ходят…
- Я ужасно занят, ни минуты свободной нет, - отговаривался Обломов. - Вы потрудитесь только сказать, что так как задаток остаётся в вашу пользу, а жильца я найду, то…
- Нету братца-то, - монотонно говорила она, - нейдут они что-то… - И поглядела на улицу. - Вот они тут проходят, мимо окон: видно, когда идут, да вот нету!
- Ну, я отправляюсь… - сказал Обломов.
- А как братец-то придут, что сказать им: когда вы переедете? - спросила она, встав с дивана.
- Вы им передайте, что я просил, - говорил Обломов, - что, по обстоятельствам…
- Вы бы завтра сами пожаловали да поговорили с ними… - повторила она.
- Завтра мне нельзя.
- Ну, послезавтра, в воскресенье: после обедни у нас водка и закуска бывает. И Михей Андреич приходит.
- Ужели и Михей Андреич приходит? - спросил Обломов.
- Ей-богу, правда, - прибавила она.
- И послезавтра мне нельзя, - отговаривался с нетерпением Обломов.
- Так уж на той неделе… - заметила она. - А когда переезжать-то станете? Я бы полы велела вымыть и пыль стереть, - спросила она.
- Я не перееду, - сказал он.
- Как же? А вещи-то куда же мы денем?
- Вы потрудитесь сказать братцу, - начал говорить Обломов расстановисто, упирая глаза ей прямо в грудь, - что, по обстоятельствам…
- Да вот долго нейдут что-то, не видать, - сказала она монотонно, глядя на забор, отделявший улицу от двора. - Я знаю и шаги их; по деревянной мостовой слышно, как кто идёт. Здесь мало ходят…
- Так вы передадите ему, что я вас просил? - кланяясь и уходя, говорил Обломов.
- Вот через полчаса они сами будут… - с несвойственным ей беспокойством говорила хозяйка, стараясь как будто голосом удержать Обломова.
- Я больше не могу ждать, - решил он, отворяя дверь.
Собака, увидя его на крыльце, залилась лаем и начала опять рваться с цепи. Кучер, спавший опершись на локоть, начал пятить лошадей; куры опять, в тревоге, побежали в разные стороны; в окно выглянуло несколько голов.
- Так я скажу братцу, что вы были, - в беспокойстве прибавила хозяйка, когда Обломов уселся в коляску.
- Да, и скажите, что я, по обстоятельствам, не могу оставить квартиры за собой и что передам её другому или чтоб он… поискал…
- Об эту пору они всегда приходят… - говорила она, слушая его рассеянно. - Я скажу им, что вы хотели побывать.
- Да, на днях я заеду, - сказал Обломов.
При отчаянном лае собаки коляска выехала со двора и пошла колыхаться по засохшим кочкам немощёного переулка.
В конце его показался какой-то одетый в поношенное пальто человек средних лет, с большим бумажным пакетом под мышкой, с толстой палкой и в резиновых калошах, несмотря на сухой и жаркий день.
Он шёл скоро, смотрел по сторонам и ступал так, как будто хотел продавить деревянный тротуар. Обломов оглянулся ему вслед и видел, что он завернул в ворота к Пшеницыной.
«Вон, должно быть, и братец пришли! - заключил он. - Да чорт с ним! Ещё протолкуешь с час, а мне и есть хочется и жарко! Да и Ольга ждёт меня… До другого раза!»
- Ступай скорей! - сказал он кучеру.
«А квартиру другую посмотреть? - вдруг вспомнил он, глядя по сторонам, на заборы. - Надо опять назад, в Морскую или в Конюшенную… До другого раза!» - решил он.
- Пошёл скорей!
В конце августа пошли дожди, и на дачах задымились трубы, где были печи, а где их не было, там жители ходили с подвязанными щеками, и наконец, мало-помалу, дачи опустели.
Обломов не казал глаз в город, и в одно утро мимо его окон повезли и понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему не казалось теперь подвигом переехать с квартиры, пообедать где-нибудь мимоходом и не прилечь целый день, но он не знал, где и на ночь приклонить голову.
Оставаться на даче одному, когда опустел парк и роща, когда закрылись ставни окон Ольги, казалось ему решительно невозможно.
Он прошёлся по её пустым комнатам, обошёл парк, сошёл с горы, и сердце теснила ему грусть.
Он велел Захару и Анисье ехать на Выборгскую сторону, где решился оставаться до приискания новой квартиры, а сам уехал в город, отобедал наскоро в трактире и вечер просидел у Ольги.
Но осенние вечера в городе не походили на длинные, светлые дни и вечера в парке и роще. Здесь он уж не мог видеть её по три раза в день; здесь уж не прибежит к нему Катя и не пошлёт он Захара с запиской за пять вёрст. И вся эта летняя, цветущая поэма любви как будто остановилась, пошла ленивее, как будто не хватило в ней содержания.
Они иногда молчали по получасу. Ольга углубится в работу, считает про себя иглой клетки узора, а он углубится в хаос мыслей и живёт впереди, гораздо дальше настоящего момента.
Только иногда, вглядываясь пристально в неё, он вздрогнет страстно, или она взглянет на него мимоходом и улыбнётся, уловив луч нежной покорности, безмолвного счастья в его глазах.
Три дня сряду ездил он в город к Ольге и обедал у них, под предлогом, что у него там ещё не устроено, что на этой неделе он съедет и оттого не располагается на новой квартире, как дома.
Но на четвёртый день ему уж казалось неловко прийти, и он, побродив около дома Ильинских, со вздохом поехал домой.
На пятый день они не обедали дома.
На шестой Ольга сказала ему, чтоб он пришёл в такой-то магазин, что она будет там, а потом он может проводить её до дома пешком, а экипаж будет ехать сзади.
Всё это было неловко; попадались ему и ей знакомые, кланялись, некоторые останавливались поговорить.
- Ах ты, боже мой, какая мука! - говорил он весь в поту от страха и неловкого положения.
Тётка тоже глядит на него своими томными большими глазами и задумчиво нюхает свой спирт, будто у неё от него болит голова. А ездить ему какая даль! Едешь, едешь с Выборгской стороны да вечером назад - три часа!
- Скажем тётке, - настаивал Обломов, - тогда я могу оставаться у вас с утра, и никто не будет говорить…
- А ты в палате был? - спросила Ольга.
Обломова так и подмывало сказать: «был и всё сделал», да он знает, что Ольга взглянет на него так пристально, что прочтёт сейчас ложь на лице. Он вздохнул в ответ.
- Ах, если б ты знала, как это трудно! - говорил он.
- А говорил с братом хозяйки? Приискал квартиру? - спросила она потом, не поднимая глаз.
- Его никогда утром дома нет, а вечером я всё здесь, - сказал Обломов, обрадовавшись, что есть достаточная отговорка.
Теперь Ольга вздохнула, но не сказала ничего.
- Завтра непременно поговорю с хозяйским братом, - успокаивал её Обломов, - завтра воскресенье, он в присутствие не пойдёт.
- Пока это всё не устроится, - сказала задумчиво Ольга, - говорить ma tante нельзя и видеться надо реже…
- Да, да… правда, - струсив, прибавил Обломов.
- Ты обедай у нас в воскресенье, в наш день, а потом хоть в среду, один, - решила она. - А потом мы можем видеться в театре: ты будешь знать, когда мы едем, и тоже поезжай.
- Да, это правда, - говорил он, обрадованный, что она попечение о порядке свиданий взяла на себя.
- Если ж выдастся хороший день, - заключила она, - я поеду в Летний сад гулять, и ты можешь прийти туда; это напомнит нам парк… парк! - повторила она с чувством.
Он молча поцеловал у ней руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло проводила его глазами, потом села за фортепьяно и вся погрузилась в звуки. Сердце у ней о чём-то плакало, плакали и звуки. Хотела петь - не поётся!
На другой день Обломов встал и надел свой дикий сюртучок, что носил на даче. С халатом он простился давно и велел его спрятать в шкаф.
Захар, по обыкновению, колебля подносом, неловко подходил к столу с кофе и кренделями. Сзади Захара, по обыкновению, высовывалась до половины из двери Анисья, приглядывая, донесёт ли Захар чашки до стола, и тотчас, без шума, пряталась, если Захар ставил поднос благополучно на стол, или стремительно подскакивала к нему, если с подноса падала одна вещь, чтоб удержать остальные. Причём Захар разразится бранью сначала на вещи, потом на жену и замахнётся локтем ей в грудь.
- Какой славный кофе! Кто это варит? - спросил Обломов.
- Сама хозяйка, - сказал Захар, - шестой день всё она. «Вы, говорит, много цикорию кладёте да не довариваете. Дайте-ко я!»
- Славный, - повторил Обломов, наливая другую чашку. - Поблагодари её.
- Вон она сама, - говорил Захар, указывая на полуотворённую дверь боковой комнаты. - Это у них буфет, что ли; она тут и работает, тут у них чай, сахар, кофе лежит и посуда.
Обломову видна была только спина хозяйки, затылок и часть белой шеи да голые локти.
- Что это она там локтями-то так живо ворочает? - спросил Обломов.
- Кто её знает! Кружева, что ли, гладит.
Обломов следил, как ворочались локти, как спина нагибалась и выпрямлялась опять.
Внизу, когда она нагибалась, видны были чистая юбка, чистые чулки и круглые, полные ноги.
«Чиновница, а локти хоть бы графине какой-нибудь; ещё с ямочками!» - подумал Обломов.
В полдень Захар пришёл спросить, не угодно ли попробовать их пирога: хозяйка велела предложить.
- Сегодня воскресенье, у них пирог пекут!
- Ну, уж, я думаю, хорош пирог! - небрежно сказал Обломов. - С луком да с морковью…
- Пирог не хуже наших обломовских, - заметил Захар, - с цыплятами и с свежими грибами.
- Ах, это хорошо должно быть: принеси! Кто ж у них печёт? Это грязная баба-то?
- Куда ей! - с презрением сказал Захар. - Кабы не хозяйка, так она и опары поставить не умеет. Хозяйка сама всё на кухне. Пирог-то они с Анисьей вдвоём испекли.
Чрез пять минут из боковой комнаты высунулась к Обломову голая рука, едва прикрытая виденною уже им шалью, с тарелкой, на которой дымился, испуская горячий пар, огромный кусок пирога.
- Покорно благодарю, - ласково отозвался Обломов, принимая пирог, и, заглянув в дверь, упёрся взглядом в высокую грудь и голые плечи. Дверь торопливо затворилась.
- Водки не угодно ли? - спросил голос.
- Я не пью; покорно благодарю, - ещё ласковее сказал Обломов. - У вас какая?