И касаясь торжества,
Превращаясь в торжество,
Рассыпаются слова И не значат ничего [11. С. 13].
Для Бунина это противоречивое поэтическое высказывание («торжество» - «ничего») сродни абракадабре. Он, ценящий изобразительность слова, способного вдыхать жизнь даже в утраченную, уже несуществующую реальность, видимо, не мог согласиться с тем, что слова в поэзии могут означать и все, и ничего конкретного. Для Иванова же это - кажущееся противоречие между семантически полноценным словом, к которому он всегда стремился, и его недостаточностью для выражения последних истин. Именно такой подход позволял за конкретным поэтическим высказыванием видеть «главное и единственное событие», чувствовать «трансцендентальный ветерок». Эти же строки можно понять и как художественно выраженное Ивановым представление о невыразимости самого главного, о котором много размышляли поэты его круга. Иными словами эту мысль сформулировал Адамович: «Ясности нашей есть предел. Но дойдя до этого предела, надо речь оборвать, надо иметь мужество умолкнуть. Сказав все, что было в его силах, поэт должен отказаться от соблазняющей его лжи, хотя бы вследствие этого отказа поэзия оказалась бы внешне обедненной» [32. С. 1] Поразительна близость этих убеждений Адамовича с неопозитивистской программой «очищения» языка. Ср., в частности, знаменитый заключительный тезис «Ло- гико-философского трактата» Л. Витгенштейна: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать» [33. С. 73]. Данная параллель отнюдь не является случайной и заслуживает отдельного разговора.. Начало уже процитированного стихотворения словно вторит этому пассажу Адамовича:
Перед тем, как умереть,
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить [18. С. 261].
Приложение традиционного поэтического языка (а символизм к рубежу 1930-х гг. тоже стал уже определенным каноном) к выражению экзистенциальной тоски человека ХХ в., оставшегося один на один с бытием и не имеющего уже никаких защитных иллюзий, покровов, «накинутых над бездной», составляет глубинную суть зрелой поэзии Иванова и силу ее художественного воздействия. По словам А. Арьева, «Георгий Иванов продолжает пользоваться наборной кассой словаря, составленного символистами, их фразеологией (“Тихо кануть в сумрак томный...”), но не для мифотворчества, а для выражения состояний экзистенциальных» [3. С 115]. Лирический мир «Роз» строится на выражении отношения «я» к миру, который дан в словах-символах: звезда, ангел, море, птица, небо, весна и т.д.:
В комнате твоей Слышен шум ветвей,
И глядит туда Белая звезда [18. С. 269].
Показательно, что поздний Бунин в своих произведениях, прежде всего в «Жизни Арсеньева» и в «Темных аллеях», использует тот же принцип выражения предельного напряжения и созвучия между «я» и «миром», а порой и схожий художественный язык: «.а все глядела на меня в окно, с высоты какая-то тихая звезда...» (выделено нами. - О.К., Е.К.) [34. С. 10]. По словам Л.А. Колобаевой: «Авторская субъективность в “Жизни Арсеньева” не только глубоко схватывает черты реальной действительности, но идет дальше, проникаясь символикой абсолютного, “потусторонних пределов”, догадываясь о метафизической сущности человека и мира» [35. С. 158]. «Метафизическая сущность человека и мира», безусловно, есть то общее, что мы видим в творчестве двух художников Подробнее о конкретных перекличках между творчеством Г.В. Иванова и И. А. Бунина см. в статье М.К Лопачевой [1. С. 146-151]..
Очевидно, что словесная магия Иванова все же подействовала на Бунина, повлияла на его отношение к поэзии младшего современника, а возможно, он почувствовал в их мировоззрении общие черты. В бунинском дневнике есть запись от 3 июня 1942 г.: «Читал вчера и нынче стихи - Г. Иванова, Гиппиус. Иванов все-таки поэт настоящий (в зачатке). Г. ужасна. Мошенница» [36. С. 137]. Даже такое с оговорками признание автора «Роз» настоящим поэтом много стоит в устах скупого на похвалы писателя.
Ближе всего узнать друг друга первый поэт и первый прозаик эмиграции смогли в 1947-1948 гг., когда почти на три месяца они оказались соседями в «Русском доме» («Maison russe») на Средиземноморском побережье Франции, в местечке Жуан-ле-Пен (Juan-les-Pins). Отношения сложились внешне «приветливые», как определяет их в одном из писем В.Н. Бунина, хотя глубинные противоречия, и человеческие и эстетические, оставались. Например, в своем дневнике супруга Бунина пишет: «Сегодня мы оба сидели у Ивановых. Ирина сделала мне маникюр. Мы вчетвером очень мирно беседовали и о Бенедиктове, и о Пушкине, и о Лермонтове и почти не спорили. Восхищались “Путешествием в Эрзерум”, “Таманью”. Иванов выше ставит Пушкина как прозаика. Рассказал, что Пушкин в одной своей рецензии отметил Иванова и Сидорова, а о Тютчеве ничего не написал... Баратынского он тоже не очень почитает, но мы не спорили» [37]. Данная запись свидетельствует о поиске точек соприкосновения двух по сути одиноких и уже немолодых пар, вынужденных общаться внутри весьма замкнутого сообщества. Но вот другие характеристики Иванова из дневника Буниной, показывающей, что полного приятия все же не было: «Иванов - человек злой и не так умен, как кажется, да и пьет, денег нет - злится, печень играет. <...> Сейчас Ян сказал про Иванова: “Я не встречал никогда такого самомнения”» [Там же]. Скорее всего, многое в этих словах Веры Николаевны соответствует мнению ее мужа.
Сам Бунин скорее снисходительно, чем сочувственно, отзывался об Иванове во время их соседства по «Русскому дому», принимая во внимание его положение разорившегося человека, находящегося в депрессии: «Жорж мил и уныл, - пишет он 16 января 1948 г. Г.В. Адамовичу, - бедность, даже на спирт нету, говорит» [5. C. 73]. Из мемуаров Ирины Одоевцевой складывается впечатление, что ее муж часто избегал общения со знаменитым соседом. Когда нобелевский лауреат в плохом настроении приходил в их комнату «жаловаться и брюзжать <. > Георгий Иванов не выдерживал и часто, ссылаясь на то, что ему надо купить папиросы или отослать письмо, покидал нас» [38. C. 695]. Подобные же выводы можно сделать и из лаконичных дневниковых записей Веры Николаевны: «Сегодня вечером сидели у нас. Иванов рано ушел» (12 марта 1948 г.) [37]. Да и самому стареющему и больному писателю общество внимательной слушательницы Одоевцевой было, очевидно, приятнее, чем литературные споры с ее мужем.
Тесное личное общение не вносит существенных корректив в художественные взгляды двух творческих личностей. Иванов вполне искренне называет Бунина в письме 1947 г. «славой русской литературы», но он и ранее восхищался его прозой [6. C. 171]. К стихам же нобелевского лауреата отношение автора «Роз» не меняется. Одоевцева вспоминает, что жена Бунина однажды попросила Иванова пойти к ним в комнату и для поднятия настроения сказать несколько лестных слов о его поэзии: «Но похвалить стихи Бунина, несмотря на то, что он всегда всячески старается угодить Вере Николаевне, Георгий Иванов не обещает» [38. C. 686]. Во многом эта позиция была связана не только с собственной лирикой Бунина, но и с тем, что тот не принимал поэзию Блока, которым восхищались и старшее и среднее поколения поэтов-эмигрантов. Творчество поэта- младосимволиста было квинтэссенцией всего поэтического для Иванова, а Бунин так никогда его и не признал. Эту позицию «почетного академика» Иванов считал свидетельством его глухоты к поэзии как таковой, о чем написал в статье о Блоке и Гумилеве в 1949 г. Текст статьи, первоначально опубликованный в «Возрождении», затем вошел во 2-е издание «Петербургских зим»: «С тем, что Блок одно из поразительнейших явлений русской поэзии за все время ее существования, уж никто не спорит, а те, кто спорят, не в счет. Для них, по выражению Зинаиды Гиппиус, “дверь поэзии закрыта навсегда”» [39. С. 163]. Имя Бунина, как мы видим, не упоминается в этом отрывке, но он принял упрек на свой счет и снова обиделся на «первого поэта эмиграции». Свое огорчение он выразил в письме к Адамовичу: «Пишу, находясь в большой грусти. Прочел в последней “тетради” “Возрождения” несколько ужасных для меня строк поэта Георгия Иванова. <...> Иванов и Гиппиус навсегда закрыли дверь поэзии для меня, несчастного спорщика. И еще так говорит поэт Иванов: “С появлением символистов унылый огород реалистической литературы вдруг расцвел, как какой- то фантастический сад.”. Тут опять я оказался в дураках.» [5. С. 93].
Бунин также с годами не меняет своих эстетических принципов и, несмотря на признание Иванова настоящим поэтом в дневнике 1942 г., судит его стихи, появившиеся в 1947 г. в альманахе «Орион», так же строго, как и «Розы» в 1931 г. Снова он помечает знаками вопроса произведения, построенные на контрастах, антитезах, противоречиях, несущие рефлексы символизма. Например, второе четверостишие стихотворения «Все неизменно, и все изменилось.», очевидно, не понравилось нобелевскому лауреату своей антиномичностью, оно отчеркнуто на полях и помечено вопросительным знаком:
Вот я иду по осеннему полю,
Все, как всегда, и другое, чем прежде:
Точно меня отпустили на волю И отказали в последней надежде [40. С. 13].
Маленькое стихотворение «Образ полусотворенный.», построенное на импрессионистической смене мимолетных картин и впечатлений, характеризуется пометой: «Все ломанье, штучки» [Там же. С. 14]:
Образ полусотворенный,
Шепот недоговоренный,
Полужизнь, полуусталость - Это все, что мне осталось.
Принимаю, как награду,
Тень, скользящую по саду,
Переход апреля к маю,
Как подарок, принимаю [18. С. 330].
Хотя следует отметить, что художественный принцип зарисовки текучих, переходных состояний, которому следует Иванов в этом тексте, совсем не нов и введен в русскую лирику еще А. Фетом, а позже развивался К. Бальмонтом, В. Брюсовым и другими поэтами Серебряного века. Второе четверостишие следующего стихотворения «Она летит, весна чужая...» заслужило от Бунина краткое «фу!» [40. С. 15], видимо, за использование неблагозвучного и непоэтического слова «швабра» в сочетании с лексемой «покойник»:
Она летит, весна чужая,
Она поет, весна.
Она несется, обнажая Глухие корни сна.
И ты ее, покойник храбрый,
Простишь или не простишь - Подхвачен солнечною шваброй,
В канаву полетишь [18. С. 523].
На полях стихотворения «Синие сумерки этой страны...», варьирующего мотивы изгнания, одиночества, чужой земли, Бунин пишет: «Все одно и то же!» [40. С. 15]. Писатель словно не замечает ивановской самоиронии, которая окрашивает устойчивые мотивы в новые тона, подчеркивает, что автор и осознает заезженность данной темы, и не может, находясь в отрыве от родины, вырваться из ее плена. Но если мотив изгнания был, действительно, слишком часто повторяющимся в творчестве каждого поэта эмиграции, то в конце другого стихотворения из подборки в «Орионе» «С бесчеловечною судьбой.» критично настроенному Бунину не нравится уже нетривиальный финальный образ, который также сопровождается пометкой: «Фу!» [Там же. С. 16]:
Пожалуй, нужно даже то,
Что я вдыхаю воздух,
Что старое мое пальто Закатом слева залито,
А справа тонет в звездах [18. С. 347].
Образ лирического героя, бредущего между пламенеющим закатом и звездной ночью в приведенной выше строфе, умозрителен и иносказателен при всей конкретности такой детали одежды, как «старое пальто», и, видимо, столь сильный стилистический контраст высоких слов и повседневных реалий кажется строгому классику дурновкусием. Хотя примененный Ивановым принцип стилистического смешения был освоен в русской поэзии К. Случевским, В. Брюсовым, а позже развит футуристами.
Анализ помет на страницах «Ориона» свидетельствует, что Бунин через шестнадцать лет руководствуется теми же критериями, что и при чтении сборника «Розы». Не один Иванов заслуживает его упреки. Негативные комментарии сопровождают стихи и других авторов. Следует отметить, что практически все публикации в составе это альманаха подверглись резкой критике нобелевского лауреата. Прозе досталось даже больше, чем поэзии. Одной, еще не самой жесткой характеристикой представленной на страницах альманаха литературы эмиграции является определение «тошнотворно» [41. С. 140]. Проанализировать все маргиналии мы, к сожалению, не имеем возможности, но для данной статьи представляет интерес комментарий к стихотворению Адамовича «В последний раз... О, сердце, нет сомненья.» Дата написания стихотворения неизвестна, впервые опубликовано в 1947 г. с первой строкой «В последний раз... О, сердце, нет сомненья...», включено в сборник «Единство» (1967) с небольшой правкой и первой строкой «В последний раз... Не может быть сомненья...». Больше при жизни автора не перепечатывалось., помеченному также большим вопросительным знаком: «Удивительно! Вот уже лет 40 почти ни у кого из этих поэтов совершенно ничего не понимаю! Не то пьяное, не то просто идиотское бормотанье» [40. С. 9]. Эта маргиналия созвучна обвинениям в адрес ряда стихов Иванова, которые тоже показались Бунину «набором слов». Действительно, удивительный пассаж по отношению к лирике младшего современника, если учесть, что Адамович всегда выступал за ясность поэтического содержания, за то, чтобы стихотворение можно было даже пересказать прозой. Приведем этот текст полностью:
В последний раз... Не может быть сомненья,
Это случается в последний раз,
Это награда за долготерпенье,
Которым жизнь испытывала нас.
Запомни же, как над тобой в апреле Небо светилось всею синевой,
Солнце сияло, как в ушах звенели Арфы, сирены, соловьи, прибой.