вам и плоды каких-то иностранных учений и книжек! Такое великое умопомрачение только и можно объяснить тем, что если Бог захочет наказать, то отнимет у людей ум. Самый простой поселянин понимает, что беспроцентный долг легче, чем требующий уплаты процентов, и притом еще долг заграничный с такими тяжелыми условиями, чтобы уплачивать его металлическими деньгами по векселям (облигации), проданным со скидкою 20 или 30 процентов и с ответственностью за курс не при займе существовавший, а за курс того дня, в который будет произведен платеж. Итак, извольте-ка теперь тянуть лямку платежей, в которую запряжена Русская жизнь лжемудрою теорией на целые полвека, без всякого с ее стороны ведома. Займы такого губительного свойства можно сравнить только с займами некоторых прапорщиков прежнего времени, которые проматывали состояния своих отцов, и тем казнили сами себя, а наши заграничные займы казнят всех нас, с мала до велика.
Нет, нельзя допустить такой мысли, чтобы деятели, создавшие означенную кабалу, уже до такой степени непрозорливы, что не сознавали вредных и совершенно очевидных последствий своих действий. Тут лежало другое руководящее воззрение, и мы попробуем подойти к раскрытию его.
Все то, что было отяготительно Русскому правительству и народу, было желательно Европе, потому что всякое наше оскудение усиливало европейское влияние на Россию. Европа постигала, что верноподданная Россия, преданная в глубине души безусловному исполнению царской воли, всегда готова двинуться всюду, по первому с высоты престола мановению; а дабы положить этой силе преграды и затруднения, надобно было сверх других экономических козней связать нам руки, то есть подчинить правилу, что, вместо простых денежных знаков, можно выпускать только процентные бумаги с продажей их на Европейских биржах, дабы этим способом постепенно вовлекать нас в неоплатные долги, а Верховной Русской власти противопоставить власть Ротшильдов и т. п. заправителей биржевого курса, и сделать из этого курса политический и финансовый барометр для определения Русской силы; показания же барометра заимствовать из бюллетеней иностранных бирж, находящихся в распоряжении противников нашего преуспеяния. В этой интриге они явились горячими пособниками, затрудняя цар-
271
скую мысль и волю во всех ее стремлениях к созиданию Русского благоустройства на свои домашние средства; словом, они возродили власть принципов и подчинили им боготворимую Русским народом его исконную святыню.
Свершилось! Мы разорились, обеднели и погрязли в неоплатных долгах, а влияние Европы стало нас придавлять самою ужас-
ною тяжестью − тяжестью благоволения. И пошла Русская жизнь, кое-как путаясь с ноги на ногу, с поддержкою ее милостивыми благодеяниями Европейских банкиров, которые до того вошли во вкус порабощения нас своей денежной силе, от нас же ими заимствованной, во все время всех предыдущих провалов с 1837 года, что при последних займах, как было это слышно, требовали уже обязательств от Русского правительства о невыпуске денежных беспроцентных бумаг. Как ни тяжело наше настоящее положение, но если бы мы могли, наконец, сказать сами себе, что обеднение наше раскрыло нам глаза и дало истинное понятие о всех наших провалах и, главное, о причинах, их породивших, тогда бы Русская земля нашла в себе средства к выходу из всех окружающих ее затруднений. «Спасение наше дома, в своей земле» (слова М. П. Погодина). И кто ведает непостижимые судьбы Всевышнего? Кто знает, что переживаемое нами угнетение не есть ли путь к нашему вразумлению й возрождению, путь к переходу в ту светлую область соединения мудрой царской воли с народным смыслом, где уже никакие они не будут в силах вносить в народную жизнь ядовитых измышлений?
Следовало бы, прежде чем прийти к мысли о невозможности печатать беспроцентные бумажные деньги, определить, сколько для всей Русской жизни нужно вообще денег, чтобы можно было расплачиваться ежедневно за труд рабочих по сельскому хозяйству и фабричному производству и т. д.; потому что, при неимении монеты, исчезнувшей по случаю прежде изложенных провалов и предательских тарифов, надобно, чтобы были, по крайней мере, в потребном количестве бумажные знаки ценности. Затем следовало бы
принять в соображение наши расстояния, например: Кавказ − Ар-
хангельск, Иркутск − С.-Петербург, Москву − Ташкент, Варшаву − Амур и т. д. У нас никакого исчисления по этому основному вопросу еще никем не сделано, и мы сами не знаем, много или мало у нас денежных знаков, и скорее надобно думать, что их мало,' по
272
тем затруднениям, какие повсюду встречаются в денежных расчетах. Безусловные поклонники чужеземных правил, не входя ни в какие подробности и не исчислив размера нужного для крайних надобностей количества денег, гласно вопиют на всякие лады о невозможности выпуска бумажных знаков, для какого бы общеполезного и выгодного государственного дела они ни понадобились. Голоса эти слышатся с 1856 года, после которого к России присоединились умиротворенный Кавказ и затем Амур, Ташкент, Карс и Батум, породившие новую потребность в оборотных денежных средствах. Но финансисты ничему этому не внемлют, ничего знать не хотят и продолжают петь свою песню и единично, и хором, в домах, в комитетах и на распутьях. В период времени от 1860 до 1875 года все стояли за невозможность выпуска, и даже самые патриотические люди, Ф.В. Чижов и И.К. Бабст, принадлежали к этому же воззрению, и в целой России, в обществе и печати, раздавались только три голоса, желавшие для постройки железных дорог появления беспроцентных железнодорожных бумаг, вместо разорительных процентных займов за границею. Это были М. П. Погодин, А.П. Шипов и А.А. Пороховщиков; но их за этот взгляд называли не только отсталыми, но и юродивыми.
<...>Все наши провалы, начавшиеся с 1837 года, не были последствием зол, нанесенных небом, вроде эпидемий, землетрясений и неурожаев, или грозного нашествия каких-либо врагов, подобно бывшему в 1812 году. Все беды надвинулись на нас, как наказание
за великий смертный грех − духоугашения, и чем более гаснул дух народных мыслей, тем более входил в законопроекты и вообще в насилование жизни дух умопомрачения. Историк России будет удивлен тем, что мы растеряли свою финансовую силу на самое, так сказать, ничтожное дело, отправляясь, в течение XIX столетия по два раза в каждое царствование, воевать с какими-то турками, как будто эти турки могли когда-нибудь прийти к нам в виде наполеоновского нашествия. Покойное и правильное развитие Русской силы в смысле экономическом и финансовом, без всяких походов под турку (говоря солдатским языком), порождавших на театре
войны человекоубийство, а дома − обеднение в денежных средствах, произвело бы гораздо большее давление на Порту, чем напряженные военные действия.
273
Пора сознаться в том, что мы забыли то, чего нельзя ни на минуту забывать, забыли, что животворные мысли, выражающие наитие Божией благодати, ниспосылаются тем людям, которых наша горделивая и бессодержательная суетность считает невеждами, не ведая того, что выражение на земле Высших Небесных Тайн было вверено грубым простолюдинам, оставившим нам завет не угашать духа, в нем бо сила!
И этот великий завет, изреченный носителями на земле всетворящего Духа Божия, должен бы был составлять неуклонную стезю жизни; а мы с нашим оледенелым сердцем и извращенным воззрением, уклонившись от истинного светозарного пути, стали искать спасения в окоченелых канцелярских справках и форменных пустословных комиссиях, думая найти в них свет разума (о нес мысленное заблуждение!), и, убедившись сто тысяч раз, что на этом пути ничего нет, кроме темнообразной путаницы, все-таки продолжаем коснеть в глубокой тьме вредного лжесловесия и разрушительного злообразия.
Слышу возражения, смешанные с вопросом: все это одни слова и никто не знает, где находятся люди света и какая есть возможность их найти? Отвечаю: эти светочи живут вместе с нами и находятся на всех дорогах жизни, озаренные лучами правды и долготерпения.
Крестьянская семья, питающаяся милостыней и обливающаяся слезами о расстройстве жизни по случаю увеличения кабаков, представляет собою живую государственную лекцию (гораздо более поучительную, чем все наши экономические лекции), к которой надобно бы было приложить внимательное ухо власти более двадцати лет тому назад.
Помещичья семья, вытесненная из своего гнезда бескредитным удушьем и разрушением мелких винокурен и скитающаяся по белу свету уже четверть столетия, составляет вторую государственную лекцию.
Кружок людей, умолявший властных лиц не учреждать Главного Французского Общества железных дорог, а образовать вместо этого Русскую деятельность, составляет своего рода поучительную, также государственную, лекцию.
Другой кружок, составившийся из 92 патриотических лиц и ходатайствовавший об отдаче Николаевской дороги, выражал собою
274
живой родник чистых струй народной деятельности; но этот родник засыпали разным сором теоретических чужеземных воззрений и т.д. и т.п.
По всему видно, что смиренные светочи, то есть помещичьи и крестьянские семейства, разоренные преобразованиями, не могут в течение 25 лет возбудить к себе такого внимания, которое бы поворотило их быт на новый лучший путь. Без сомнения, это нерадение происходит от общего свойства Русской натуры, одинаково подчиняющейся как в простонародье, так и в интеллигенции, известной поговорке: Русский не перекрестится, пока гром не грянет. Впрочем, течение Русской жизни представляет не одну только сдержанную скорбь, но и грозу с страшным громом, беспрестанно вокруг нас раздающимся. Замерзающие зимой на дорогах крестьяне, пропившие свою одежду и обувь, или преждевременно умирающие в деревнях от жестокого пьянства разве не представляют собою грозу и бурю? Затем, случаи убийства из-за нескольких гривен, совершаемые от помутившегося от пьянства рассудка, также выражают смертоносный гром бедствий. Наконец, наша молодежь, наши будущие заместители в жизни (офицеры, студенты и гимназисты), оканчивающие жизнь самоубийством, неужели не в силах возбудить такую деятельность в наших мыслях, которая додумалась бы до причины, порождающей отчаяние? Если каждодневные оглашения в печати скорбных известий о самоубийствах нас не трогают, то какие же словесные убеждения могут возродить в нас чувство жалости? Какая речь может быть убедительнее и трогательнее бездушного пораженного смертию человека, и тем паче человека, самовольно лишающего себя жизни от тоски и невозможности направить себя на путь полезного труда. Давно изречено святым Златоустом, что если смерть наших братьев не может нас уцеломудрить, то затем уже никто и ничто нас не уцеломудрит. Остается одно: плакать горькими слезами при виде того, как мертвые духом погребают мертвых телом.
Но от всех разрушительных провалов, породивших бедность и самоубийства, можно бы было избавиться, если бы мы оканчивали каждый день строгим требованием от своей совести удостоверения в том, что в течение дня не было отвергнуто ни одной просьбы, как бы она малозначительна ни была, и ни одно предложение о разных
275