плуатации, неотделимой от всех форм неравенства (социального, юридического, национального, культурного), лежала в основе многостороннего и сложного процесса влияния европейской колонизации на всю традиционную жизнь мусульманского Алжира.
В сочетании с ранее отмеченным вызреванием алжирского национального самосознания это постепенно превращало сформировавшееся в Алжире колониальное общество в со- циально-политический пороховой погреб. Но процесс этот был длителен, непрямолинеен и связан с медленным перемещением центра тяжести всей жизни страны, в том числе — освободительных устремлений алжирцев, в города. Горожанеалжирцы на рубеже XIX-XX веков стали догонять по численности горожан-европейцев, ранее доминировавших: общее количество первых в 1886-1906 гг. увеличивается на 143 тыс., вторых — на 149 тыс. человек [4]. Алжирцы начинают занимать видное место среди городских профессий, ранее им недоступных, составив в 1901 г. около половины из 42928 рабочих, занятых на 10327 промышленных, торговых и прочих предприятиях страны [5]. При этом количество алжирцев-ра- бочих в первое десятилетие нашего века росло чрезвычайно быстро: в 1902 г. 20 тыс., в 1905 г. — 34 тыс., в 1911 г. — 64 тыс. человек [6].
Но в те годы мусульманский пролетариат в стране лишь зарождался, а его политическая активность еще не могла иметь самостоятельного характера ввиду его относительной малочисленности, неорганизованности и сохранившихся, как правило, связей с деревней. К тому же, все силы этого молодого класса были сосредоточены прежде всего на сопротивлении колониальному гнету. В этом были заинтересованы почти все слои алжирского народа, за исключением небольшой кучки феодалов и коллаборационистов. Для пролетариев, эксплуатируемых на предприятиях, принадлежавшим европейцам, капиталистическая эксплуатация отождествлялась с национальным гнетом. Характерно, что даже во время демонстраций и забастовок, организованных совместно с европейцами (например, в г. Филиппвиль в 1910 г.), алжирские рабочие как "символ рабочих требований" поднимали "национальное зеленое знамя со звездой". В целом же зарождавшееся рабочее движение способствовало общей радикализации обстановки, хотя и шло главным образом в русле французского рабочего движения и скорее объективно, нежели субъективно, усиливало антиколониальную борьбу.
Основной социальной базой алжирского антиколониализма стали широкие слои алжирцев-горожан, прежде всего ремесленников и мелких торговцев (49 тыс. человек в 1901 г., 60 тыс.
— в 1912 г.) [7]. Однако они действовали преимущественно стихийно, участвуя в уличных стычках, шествиях и собраниях в мечетях. Им недоставало политической зрелости и опыта. Нередко их активность проявлялась случайно и беспорядочно, под влиянием каких-либо эмоций или внешних влияний.
В 1905 г. насчитывалось всего 4363 алжирских предпринимателей, применявших наемный труд, и 16147 предпринимателей, работавших "самостоятельно" [8]. В большинстве своем это были разбогатевшие ремесленники, вышедшие из низов торговцы овощами и фруктами, владельцы маслобоен, мельниц, отелей, табачных фабрик и мавританских бань. Нередко алжирцы были совладельцами или менеджерами. В 1902 г. только в промышленности было занято 49 управляющих и 97 мастеров из числа алжирцев. Представителей традиционной знати или турецко-мавританского купечества средневекового типа среди мусульман-буржуа осталось очень мало [9]. Нувориши, преимущественно кабилы, неуверенно чувствовали себя в постоянно менявшейся и неустойчивой обстановке деградации традиционного образа жизни городской буржуазии, нарушения и даже исчезновения вековых обычаев.
Ввиду малых размеров капитала, отсутствия машин, опыта и технических кадров, незнакомства с современными методами хозяйствования (в частности, банковскому кредиту предпочитали более "привычного" ростовщика) эта буржуазия почти не имела возможности подвизаться в промышленности и поневоле ограничивалась сферой торговли, услуг и всякого посредничества. Что же касается производства, то здесь масштабы принадлежавших ей предприятий были незначительны. Даже в 1928 г. она владела 4735 маслобойнями (1500 рабочих), 800 корзиночными (1300) и 85 бочарными (1000 рабочих) мастерскими [10].
Как правило, ремесло и предпринимательство оставались тесно слиты: владельцы мастерских оставались одновременно гончарами, ткачами, столярами, ювелирами. Они, конечно, и думать не смели о конкуренции с алжиро-европейской буржуазией, тем более — с буржуазией метрополии, занимаясь в основном мелким накопительством. Ограниченная конкурентоспособность постоянно заставляла алжирскую буржуазию приспосабливаться и соглашаться на вторые роли. Но часть алжирских предпринимателей, связанных с внутренним рын-
ком и сугубо национальной клиентурой, уже в прошлом веке проявляла недовольство колониальным режимом. В еще большей мере это недовольство было свойственно нарождавшейся имущей прослойке деревни, часто не имевшей возможности пустить в дело свои капиталы. К их числу относились ростовщики, дававшие в долг под 365%, а также спекулянты, скупившие только на востоке страны у обедневших колонистов 145584 га земель в период 1880-1909 гг. Эти недовольные сельские богачи также искали решения своих проблем в городе
—у администрации, у служивших ей феодальных бюрократов, но чаще всего — в мечетях, редакциях газет, различных обществах и у либералов-европейцев [11].
Постоянный приток в города разоренных крестьян способствовал еще большей радикализации освободительных устрем- лений-горожан. Выразителем этих чувств и настроений всех алжирцев стала национальная интеллигенция, которая фактически родилась как социальная группа именно на рубеже XIXXX веков. Ежегодное число алжирцев — выпускников средней школы после 1900 г. возросло почти вдвое, составляя в среднем 84 человека до 1900 г. и около 150 человек до 1914 г. Из них лишь ничтожная часть получила высшее образование (всего 46 человек в 1914 г.) [12]. Колониальные власти до первой мировой войны насчитывали в Алжире не более 450 мусульманских интеллигентов. Но они учитывали лишь тех, кто получил образование на французском языке: 240 учителей (в основном
—выпускников открывшегося в 1882 г. педучилища в Бузареа), 25 врачей и 65 фельдшеров с французскими дипломами и т.п. С учетом же окончивших французскую школу, но нигде не работавших, количество интеллигентов-алжирцев к 1914 г. достигло примерно 1 тыс. человек [14].
Гораздо более многочисленны были традиционные мусульманские интеллигенты (вернее грамотеи) — служители ислама (имамы мечетей, хатибы-проповедники, хаззабы-чтецы Корана), шариатские судьи-кадии, "укили" (нотариусы), "ходжи" (секретари смешанных коммун и "арабских бюро" на территориях юга, сохранявшихся под военным управлением). К ним относились также богословы-улемы, арабоязычные писатели и поэты, преподаватели медресе, талебы (учителя начальных коранических школ). Учесть их было невозможно, так как большинство из них получали образование за границей (в мусульманских университетах Каира, Туниса и Феса) или в завиях (обителях) марабутских братств. Официально же в г.Алжире студентов медресе было мало: в 1901 г. — 32, в 1904 г. —
46, в 1907 г. — 66 [15]. Многие предметы они изучали на французском языке. Принадлежность многих из них к "традиционным мусульманам" была сомнительной.
Периодические исходы на Ближний Восток, экономические трудности, ликвидация колониальными властями цехового ремесла в алжирских городах долгое время не позволяли сформироваться новой городской элите преимущественно из получивших французское образование и связанных с современной экономикой берберов-кабилов, в большинстве случаев вытеснивших с господствующих позиций турок и мавров. Однако, исключением среди всех городов Алжира явилась Константина, верхушка которой (в основном алжиро-турецкая военная аристократия и традиционные наследственные правители сопредельных областей) после изгнания французами бея Ахмеда (кстати, непопулярного среди местных арабов, несмотря на его последовательную антифранцузскую позицию) вынуждена была пойти на компромисс с колонизаторами. Связанный с нею местный торгово-денежный патрициат также смог воспользоваться благосклонностью завоевателей и избежать хотя бы полного разорения.
По иронии судьбы именно мусульманская буржуазия Константины (1700 чиновников, промышленников, торговцев, муфтиев, улемов и муниципальных советников) выступила в 1887 г. с первой в истории Алжира петицией националистического характера, требуя уважения мусульманских законов и учреждений. И если поводом для этого было усиление опасности обезличивания и офранцуживания алжирцев по мере успехов колонизации и роста численности (а также — экономического и культурного влияния) европейцев, то одним из побудительных стимулов следует считать, несомненно, косвенное влияние "сельского патриотизма" разоренных колонизацией крестьян, пополнивших ряды горожан-мусульман на рубеже XIX-XX вв [16].
Социальная рыхлость алжиро-мусульманского общества, его раздробленность на племена, кланы, общины, религиозные братства, этнические группы, малочисленность его дееспособной и подготовленной элиты определили преимущества более динамичного, богатого, технически оснащенного и энергичного европейского меньшинства. Пользуясь этим, "сеньоры" Алжира диктовали свою волю метрополии, умело маневрируя настроениями и массовыми выступлениями европейцев, обычно — при тайном или явном сообщничестве влиятельных кругов Парижа. Так сложилась в Алжире система коло-
33
ниального двоевластия, служившая интересам прежде всего "сеньоров" колонизации при формальном суверенитете Франции и внешней лояльности по отношению к нему.
Возникла эта система именно к началу XX века, когда под давлением алжиро-европейских магнатов французская администрация в колонии и формально назначавшийся из Парижа генерал-губернатор стали постепенно послушными исполнителями угодной "сеньорам" политики. "Сеньоры" настояли на создании еще в 1894 г. "Высшего Совета Алжира" из 60 главных чиновников администрации и представителей европейцев и всего 7 представителей коренного населения. Впоследствии в него входили 24 чиновника, 31 представитель от выборных учреждений и 9 алжирских нотаблей [17]. На первых же заседаниях этот совещательный орган, явно выражая настроения высшей группы колонистов, объявил алжирцев "низшей расой, не поддающейся воспитанию" и годной лишь "служить у колонистов в качестве батраков, каменщиков, умелых сапожников" [18].
В 1898 г. были созданы Финансовые делегации из 3 секций (колонистов, европейцев — неколонистов и алжирцев по 24 делегата в каждой). Делегатами были избраны представители крупнейших колонистов и европейской буржуазии, а также их подголоски из среды феодальной верхушки коренного населения. Непредставительный и антидемократический характер этих делегаций доказывается следующими цифрами: в выборах делегатов-колонистов формально участвовало 12512 чел., в выборах остальных европейских делегатов — 38593 чел., а в избрании алжирских делегатов — не более 10 тыс. чел. Фактически же в выборах участвовали не более 5 тыс. алжирцев, избиравших всего 9 арабских делегатов. 6 делегатов от Кабилии выдвигались наиболее могучими кланами этой области, а 6 делегатов от территорий Юга просто назначались губернатором [20]. К тому же, делегаты не представляли и европейцев, если учесть, что население Алжира еще в 1896 г. составили 578480 европейцев и 3781098 алжирцев [21].
Практически Финансовые делегации оказались послушным орудием в руках крупных колонистов, которые, помимо голосов своей секции, контролировали также большинство голосов и в других секциях. По свидетельству очевидцев, "секция не-колонистов должна была представлять интересы торговцев, промышленников и чиновников. Но, так как большинство избранных лиц использовало свои прибыли для приобретения земельной собственности, большинство на деле составилось из