Материал: Ланда Р. Г. - История Алжира. XX век - 1999 (текст поверх изображения)

образовали довольно многочисленную и социально разнородную группу населения с исторически сложившимися в ходе смешения различных национальностей специфическими чертами этнического происхождения, языка, культуры и психического склада. Но именно многочисленность и длительность проживания в стране этого меньшинства породила у него совершенно превратное представление об истинном положении вещей. Лозунг "Алжир — это Франция" настолько глубоко засел в сознании подавляющего большинства алжирских европейцев, что от некоторых из них, в том числе — от рабочих, можно было услышать, например, в 1955 г. совершенно серьезные утверждения типа: "Прежде всего, каждому — своя страна. Арабам — Аравия!" [25].

Популярные среди европейцев Алжира в первые десятилетия XX в. писатели и публицисты Луи Бертран и Робер Рандо были крупными идеологами "алжиро-европейства". Первый из них утверждал, что "душа" Алжира якобы никогда не была "мусульманской", оставаясь с античных времен "греко-рим- ской", а второй к этому добавлял, что ныне эта "душа", хоть и представляет собой "синтез" различных влияний, доминирует в нем все же "французский элемент" [26]. Особенно реакционно настроен был Луи Бертран, член французской Академии, воспевавший в своих литературных произведениях "совместное латинское или средиземноморское наследие", рационализм и "солидный патриотизм" европейцев Алжира, которых он называл "новой алжирской расой" [27]. Подобные настроения особенно были сильны среди верхушки европейцев — "сотни сеньоров" Алжира, среди которых немало было либо иностранцев (итальянцев, испанцев, швейцарцев), либо лиц смешанного происхождения, либо аристократов-роялистов, ненавидевших не только III республику во Франции, но и предшествовавшую ей империю Наполеона III. Все эти латифундисты, судовладельцы, фабриканты и коммерсанты хотели быть полновластными хозяевами страны, которой бы они распоряжались по-своему.

Однако сепаратизм и разговоры о "самобытности" алжироевропейцев имели свои пределы. Колонисты, часто оказываясь в сельских районах лицом к лицу с ограбленными ими крестьянами, всегда их опасались и, уповая на помощь французской армии и полиции, вынуждены были выступать за сохранение и даже укрепление власти Франции над Алжиром. Эта власть играла роль необходимой политико-администра- тивной и военно-полицейской крыши их господства в стране,

нужна была не для закрепления их обязанностей по отношению к метрополии (что официально провозглашалось), а для закрепления обязанностей метрополии по отношению к ним (что на деле подразумевалось). А "сеньоры" даже в лучшие времена "золотого века" колонизации нуждались во французских капиталовложениях, товарах, технике, кадрах и т.п., а после 1900 г. — в систематических дотациях "специальному" бюджету Алжира, дефицит которого всегда покрывался за счет французского бюджета. Но особенно они нуждались в штыках французской армии, которые одни лишь служили гарантией их господства.

Политико-административное устройство Алжира окончательно оформилось к 1902 г. Генерал-губернатор был одновременно представителем Франции и главой местной администрации (в большинстве своем состоявшей из алжиро-европейцев или тесно с ними связанных лиц во главе с генеральным секретарем губернаторства, как правило — доверенным лицом "сеньоров"). Гражданская территория страны делилась на 3 департамента (Оран, Алжир, Константину), в каждом из которых европейцы избирали двух депутатов и одного сенатора, а также — генеральный совет (в него, кроме 24 европейцев, входили с 1908 г. также 6 алжирцев, избиравшихся ограниченным числом подобранных властями лиц — всего пятью тыс. чиновников и каидов). Департаменты делились на "полноправные" коммуны (всего их было 296 в 1902 г. с 2 млн. жителей на территории в 2,5 млн. га) и "смешанные" коммуны (их было 78 с 3,5 млн. жителей на 18 млн. га) [28]. Кроме того, режим "бюро по туземным вопросам", учрежденных еще до 1870 г., был сохранен в Сахаре на четырех "военных территориях" Юга (Айн-Сефра, Оазис, Гардайя, Туггурт). Хотя к 1902 г. "умиротворение" Сахары было в основном завершено, в течение всего первого десятилетия нашего века "великий колонизатор" генерал Лиотэ усмирял племена в примыкавших к марокканской границе южных областях Орании. Практически "режим сабли" для большинства алжирцев сохранялся даже в "полноправных" коммунах, в которых право участия в выборах "туземных" членов муниципалитета (от 2 до 6, но не более одной четверти общего числа муниципальных советников) имели по закону 1884 г. только землевладельцы, фермеры, служащие колониальной администрации или обладатели Французских наград.

Положение в северном Алжире, несмотря на относительное затишье после последних восстаний 1879-1883 гг. тем не менее, не было абсолютно спокойным:

Покушения алжирцев на личную безопасность и соб-

Скрывавшиеся от властей "бандиты чести", т.е. кровные мстители, нередко превращались в партизан, настроенных антифранцузски, и действовали в лесах и горных массивах, иногда до 3 лет. Число наказаний только за нарушение "туземного кодекса" (штрафов и арестов) непрерывно росло: 18 630 в 1890 г., 24 030 - в 1894 г., 23 813 - в 1900 г. Только в 1903-1913 гг. "репрессивные трибуналы" осудили 227 546 алжирцев [29].

Отсутствие покорности коренного населения и развивавшееся вследствие этого у колонистов ощущение непрочности своего господства иногда не только не преуменьшалось, но даже рекламировалось агентурой "сеньоров" колонизации. В одном из французских журналов в 1908 г. приводились следующие данные о "прогрессе преступлений" в Алжире: 23 329

антимусульманские настроения во Франции и возбудить сочувствие к "сеньорам" колонизации.

Согласно "туземному кодексу" 1881 г., представители французских властей (от генерал-губернатора до администратора "смешанной" коммуны) имели право приговаривать "туземцев" к штрафам до 2 тыс. франков, арестовывать и высылать без суда "подозрительных" алжирцев, заключать их в тюрьму сроком от 5 дней до 2 лет, конфисковывать их имущество, запрещать им передвижение по территории страны, а так же — выезд за ее пределы, в том числе — в целях совершения "хаджа" (паломничества в Мекку). "Туземный кодекс" обрекал алжирцев, экономически разоренных и обездоленных

колонизацией, также на полное политическое и всякое иное бесправие. Достаточно сказать, что многие запреты этого "кодекса" (41 - в 1881 г., 21 - 1890 г., дополнявшиеся в 1904 г. и 1914 г.) были сформулированы нарочито туманно: "совершение безответственных актов", "отказ послать на учебу ребенка школьного возраста", что в условиях произвола властей и отсутствия школ полностью отдавало алжирцев на милость колониальной администрации [31]. Коренным жителям было запрещено создавать свои партии, даже состоять в организациях, образованными европейцами. Им был закрыт доступ к административным должностям. Это был, по мнению французских демократов и либералов, законченный "кодекс рабства" [32].

Большинство крестьян, особенно — горцев и оседлых земледельцев глубинных, а также прибрежных районов (из тех, кто не был изгнан колонистами) сохранили традиционный образ жизни, привычный социальный быт и верность обычаям (в том числе - обычаям повиновения шейху племени, каиду округа, чиновнику-аге и "святому" марабуту). Но и они были затронуты ветром общественных перемен: многие посылали в города своих детей, которым не было места на урезанной колонизаторами земле отцов, другие сами были вынуждены, чтобы свести концы с концами, периодически батрачить у колонистов. По данным алжиро-европейского историка Ксавье Яконо, среди мусульман "колонизация не только изменила старые классы, но и создала новые", к числу которых он относит, кроме сельскохозяйственного пролетариата, промышленных рабочих, мелкую буржуазию, крупных земельных собственников (не исчезнувших, а "замененных другими, более многочисленными, но не менее богатыми"), "средние классы недавней формации" (т.е. примерно одну десятую сельского населения, владельцев менее 50 га, представлявших собой "буржуазию в широком смысле слова") [33].

Однако формирование этих новых классов происходило в основном несколько позже. "За исключением быть может, Индии, ни одна страна — писал в 1879 г. известный русский социолог М.М.Ковалевский, — не удержала в себе доселе больше следов архаических порядков землевладения, как Алжир. Родовая и нераздельная семейная собственность остаются здесь господствующими типами поземельного владения". Тогда же он отмечал, что если, например, "кабилам и известна частная собственность на землю, то не более, как на правах исключения. Как и повсюду она является у них

продуктом медленного процесса распадения родовой, сельской и семейной" [34]. Но действие этих внутренних причин было намного ускорено политикой земельного грабежа, результаты которого четко выступили после того, как алжирская деревня едва смогла преодолеть гигантскую депрессию 1873-1896 гг. Тогда с наибольшей остротой сказались последствия массового обезземеливания и обнищания сельских жителей мусульманского Алжира. К концу этого трудного для коренных алжирцев периода неуклонно процветавшая колонизация, набрав силы, стала особенно интенсивно втягивать мусульман в орбиту своего экономического воздействия. Лишь после 1903 г. можно говорить о постоянном аграрном пролетариате из алжирцев ( до этого времени колонисты предпочитали импортировать рабочих-иностранцев). "Арабское крестьянство, задавленное вплоть до 1919 г. специальными налогами, лишенное всякого сельскохозяйственного кредита, жило вне европейских экономических связей", — считает Ажерон [35]. Отношения между колонистами и алжирцами долго, фактически вплоть до первой мировой войны, оставались отношениями воюющих сторон.

Алжирские крестьяне, оттесненные на малоплодородные земли горных и пустынных районов (60% из них лишились своей земли, захваченной колонистами), систематически разорялись. Алжирские феодалы, в том числе шейхи марабутских братств, в большинстве своем примирившиеся с колонизаторами, сохранили земли и привилегии, а во многих случаях — стали чиновниками колониальной администрации, сохранив старые турецкие звания (ага, башага). Кое-где они стали переходить (особенно в начале XX в.) к капиталистическим методам ведения хозяйства. Однако в целом алжирская деревня оставалась многоукладной: у кочевников и горцев преобладала патриархальная община, особенно у берберов (более 35% алжирцев), на равнинах и в долинах — полуфеодальная аренда и господство традиционных "великих семейств" феодалов, марабутов или вождей племен. Даже в 1935 г. в Алжире наряду с 1196 дуарами (крупными селениями), ставшими еще в XIX в. основными территориальными единицами, насчитывалось 709 племен, территория которых не была поделена по причине неполного оседания или крепости патриархальных связей [36]. Тем не менее алжирские крестьяне с 1859 г., получив освобождение от ряда феодальных повинностей, стали наниматься в батраки к европейским колонистам. В дальнейшем ряды сельского пролетариата пополнялись пришельцами из