В некоторых случаях исследователи фиксируют исключения из мейнстрима социальной ответственности корпораций некие особенные нестандартные практики, которые влекут трансформации самих концептуальных смыслов партнерства и реципрокного обмена, того, как они понимаются внутри корпорации и в контексте ее отношений со стейкхолдерами. Аманда Берлен и Кэтрин Долан (Berlan, Dolan 2014), описывая небезынтересный кейс производства Кока-Колы в Гане, показывают, каким образом корпоративные стандарты социальной ответственности меняют (вплоть до инверсии) этику и «градус» отношений по линиям производитель - потребитель, рабочие - руководство предприятий, во всех случаях применяя особенно тонко настроенные технологии медиации прямого (лицом к лицу) постоянного диалога.
Дина Рейджек на основе проведенного ею анализа практик социальной ответственности в ресурсном секторе мировой экономики и в частности в области инициатив крупнейших добывающих корпораций по борьбе с рисками распространения ВИЧ-инфекции приходит к важному выводу о том, что CSR-практики в данном случае выступают как механизмы эксклюзии, поскольку ограничивают распространение корпоративной этики, программ и мер поддержки всегда конкретным кругом лиц (групп людей), территорий/регионов присутствия, направлений деятельности / отдельных решаемых проблем, четко отделяя их от возможного множества социальных проблем, уязвимых групп или нуждающихся в поддержке территорий (Rajak 2010: 567). Хотя именно благодаря такого рода избирательности практик социальной ответственности достигается адресность корпоративных политик и, собственно, их целевое соответствие, все же эффект масштабного и всеобъемлющего перехода к «моральной экономике», несомненно, теряется на фоне четко выстроенной стратегии достижения вполне конкретных социально значимых результатов.
Заметны в массиве антропологических исследований также описания аудитов (Strathem 2000) в области социальной ответственности корпораций. Здесь внимания исследователей удостоились сюжеты, связанные с процессами сбора и анализа данных (Dunn 2005; Freidberg 2007; Gilberthorpe 2013), наблюдений, контрольных измерений с целью оценки результативности политик социальной ответственности, и другие аналогичные процедуры, претендующие на статус глобально распространяемых «хороших практик», способных транслировать в общество социально-ответственный имидж корпораций, стремящихся не только к коммерческой прибыльности, но также к эффективному социальному/гуманитарному импакту. Однако нередко обобщения исследователей в этой части отмечают иллюзорность эффектов, фиксируемых официальной отчетностью корпораций, и даже в целом практику использования социальной ответственности как способа маскировки реально существующих проблем и «неподобающих» действий (Freidberg 2007; De Neve et al. 2008; Dolan 2010).
Интересны также наблюдения антропологов по существу агентности корпораций как индивидуальных субъектов социальных процессов и локальных взаимодействий (включая контексты публичной коммуникации или судебных разбирательств), которая является «плавающей» и изменчивой в зависимости от тактических целей корпорации внутри конкретных дискурсов / конфликтных ситуаций (Mauss 1990; Strathern 1999; Kirch and Benson 2014). Показательным в этом смысле является кейс-стади Сюзанны Сойер (Sawyer 2006), анализирующее стратегию защиты компании «Шеврон Тексако» по факту судебных исков к ней из-за негативных социальных и экологических эффектов ее деятельности в Эквадоре. С одной стороны, принятие большой корпорацией персональной агентности упростило ее коммуникацию с истцами из числа местных сообществ, подчеркнуло «личную» ответственность за нанесенный конкретным людям (группам людей) ущерб и в целом способствовало развитию диалога «на равных». С другой же стороны, представительство компании в Эквадоре настолько осознает себя локальным актором, что, по утверждению команды адвокатов Шеврон Тексако, за него в целом и действия его персонала в частности не может нести ответственность руководство всей корпорации, штаб-квартира которой находится в США. Вероятно, в данном случае речь идет не просто о смысловой инверсии или терминологической манипуляции в интересах процесса. Важнее тот факт, что внутри корпорации вполне осознана ее глубокая погруженность в локальные социальные процессы и дискурсы, равно как и наличие у нее единой персонализированной агентности, а стало быть, персональной ответственности/прав/обязанностей.
Элане Шевер (Shever 2010) принадлежит описание другого похожего кейса развития социальной агентности одной из крупнейших в мире корпораций - компании «Шелл» - активно поддерживающей свой имидж «хорошего гражданина» в рамках реализуемой в Аргентине программы социальной ответственности «Создавая узы». Из названия видно, что цель программы состоит в максимальном укоренении корпорации как полноправного субъекта локального процесса, усилении ее связей с местными сообществами. В итоге ожидается, вероятно, достижение не просто максимального уровня публичного доверия, а, собственно, осознания локальности компании, ее легитимации в групповом сознании местных сообществ.
В массиве антропологических исследований корпоративной агентности присутствуют не только нарративы в жанре кейс-стади. Имеются также попытки теоретической рефлексии, одна из которых предпринята Робертом Дж. Фостером (Dolan, Rajak 2016: 243-249), поместившим проблему социальной агентности корпораций в контекст давней дискуссии о меланезийском концепте «большого человека» - ключевого субъекта социальных связей в рамках индигенного сообщества, выступающего центром регуляции (даро)обмена, имущественных, долговых отношений и моральной ответственности, - и пришедшим к выводу о том, что в основе этих отношений всегда находятся вопросы власти. Интересно, что многочисленные описанные в литературе кейсы, в целом подтверждая данный тезис, свидетельствуют о функциональном замещении корпорациями традиционных потестарных институтов аборигенных обществ, т.е. обретении ими статуса того самого «большого человека», по сути являющегося системообразующим регулятивным центром и одновременно центром ответственности. Всегда ли корпорации осознают это и отдают себе отчет о последствиях дальнейших их решений в отношении местных сообществ? Понимают ли они необходимость собственной трансформации в связи с данными нехарактерными и непривычными для них ролями? Эти и еще множество вопросов предопределяют дальнейшее развитие указанного исследовательского направления внутри антропологии корпоративной социальной ответственности.
Актуальными являются и попытки антропологов описать идеи и практики корпоративной социальной ответственности в концептуальном контексте отношений родства. Уже упомянутая выше Элана Шевер, исследуя корпоративные практики в нефтяной отрасли Аргентины, приводит яркие примеры влияния родственных связей на процессы приватизации активов, их распределения внутри национальных элит и роли в этом процессе транснациональных корпораций (Shever 2008). Аналогичным образом Эмма Джилберсорп в своем кейс-стади на материале нефтедобывающей промышленности в Папуа - Новой Гвинее показывает, как технологии корпоративной социальной ответственности адаптируются к локальной культуре родственных связей, поддерживающей целостность индигенных сообществ, превращая их в ресурс для достижения целей социальной ответственности корпораций.
И, наконец, быстрорастущей в предшествующем десятилетии (2010-е гг.) по количеству публикуемых работ антропологов являлась тематика, связанная с критикой и сопротивлением со стороны местных сообществ и социально уязвимых групп работников корпораций для существующих форм корпоративного управления и контроля, равно как и основной деятельности корпораций (например, в ресурсном секторе экономики), потенциально опасной, несущей в себе различного рода риски и угрозы. По наблюдениям антропологов, общественной критике нередко подвергаются не всегда очевидные с точки зрения социального импакта практики «принудительной благотворительности», маскирующей реальные проблемы социального развития на территориях присутствия корпораций; корпоративная этика в части сводов внутренних кодексов и внешних процедур, иногда входящих в противоречия с локальными культурами социальных коммуникаций; различные проявления корпоративного насилия, в том числе скрытого за риторикой угроз безопасности и необходимости соответствующих мер. Во всех этих сюжетах эмпирически чувствуется необоснованность притязаний CSR-практик на достижение взаимовыгодности, согласованности и консенсуса по ключевым вопросам внутри сети бенефициаров, часть которых фактически ставит под сомнение эти декларируемые корпорациями ценности. На деле вместо них результатом реализации корпоративных политик социальной ответственности нередко становятся усиление власти корпораций и неравенства диспропорции/линии дискриминации в доступе к распределяемым ими благам (см. об этом подробнее: Blowfield, Dolan 2008; Ruwanpura 2013, 2014; De Neve 2014; Dolan and Rajak 2016).
Антропология социальной ответственности корпораций: ключевые фокусы и перспективы
Обобщая представленный в настоящей работе обзор исследовательской повестки антропологии корпоративной социальной ответственности, приходится констатировать, что в растущем массиве литературы в данном направлении заметно преобладание фокуса на социальном им- пакте корпораций в территориях присутствия, их воздействии на местные сообщества и экономическое развитие через реализуемые специфические политики и отельные практики. Вместе с тем работ, анализирующих эволюцию самих корпораций в связи с так называемым этическим поворотом корпоративного капитализма и, собственно, вообще дискутирующих по поводу самой его реальности/возможности, значительно меньше. За исключением всего нескольких случаев (Garsten and Jacobsson 2007; Welker 2009; Benson and Kirch 2010; Rajak 2011a), корпорации скорее выступают лишь фоном, нежели непосредственным объектом для антропологических исследований, в фокусе которых находятся трансформации в социуме, его культуре, производительной сфере и повседневности, вызванные корпоративными практиками социальной ответственности. Трансформации внутри самих корпораций явно находятся на периферии исследовательских интересов антропологов. По всей вероятности, эта лакуна будет восполнена в перспективе дальнейшей взвешенной аналитики по существу возможных моделей развития корпораций и их социальных политик в условиях цифровой, к примеру, экономики.
Второе, на что стоит обратить внимание, - это склонность авторов воспринимать и описывать корпорации синонимично по отношению к глобальному капиталу как части мировой капиталистической системы, подчиненные логике ее внутренней структуры и соответствующим «стандартным» паттернам действия. Какой-либо самостоятельной агентности корпораций исследователи обычно не подчеркивают. Соответственно, политики корпоративной социальной ответственности также воспринимаются зачастую как явления глобальные, реализуемые на местах в основном по одним и тем же сценариям, а не как оригинальные решения корпораций в уникальных контекстах каждой отельно взятой ситуации. Стоит ли в таком случае ожидать существенного разнообразия в интерпретациях достигаемого в результате социального импакта корпораций? Он описывается антропологами также на основе некой общей схемы в терминах «локальных» реализаций глобально единых принципов и методов CSR.
Перспективной можно считать дальнейшую более глубокую проблематизацию корпораций именно как локальных акторов, встроенных в местные контексты и задающих повестку развития в территориях присутствия посредством разнообразных практик социальной ответственности - начиная программами поддержки местных сообществ или снижения рисков для среды обитания и заканчивая случаями, когда корпорации функционально замещают собой органы власти и местного самоуправления, либо утраченные традиционные потестарные институты, фактически становясь центрами развития местных сообществ территорий присутствия и целых регионов. Один из наиболее важных в этом контексте вопросов, до сих пор открытых для дискуссии, касается того, как именно концентрируется власть и реальное влияние в руках корпораций по мере того, как они реализуют данную миссию.
Вопрос о власти корпораций, по существу, является ключевым в антропологическом дискурсе социальной ответственности в ее современных формах и, по-видимому, надолго останется в центре исследовательской повестки, стимулируя все новые и новые попытки антропологов осмыслить потенциал CSR-практик как возможного ответа корпораций на ключевые вызовы современности, обеспечивающего устойчивость и в целом будущее корпоративной модели капитализма.
Примечания
1 Соответствующий кейс описан М. Уэлкер на примере американской компании Нью- монт Майнинг, ведущей добычу полиметаллических руд на острове Самбава, Индонезия.
2 Перечень отраслей экономики, в которых общепринятыми стали практики социальной ответственности корпораций, исключительно широк: от добывающих (перерабатывающих) производств до фармацевтической, косметической промышленности, дизайна, производителей товаров спортивного и медицинского назначения и проч. Во всех этих отраслях социальная ответственность сегодня не просто является своего рода «хорошей» практикой, но и прямо влияет на бизнес-модели корпораций, обеспечивая в ряде известных случаев рост прибыли за счет капитализации позитивного корпоративного имиджа.
3 В оригинале на английском языке употребим термин «Underdevelopment».
4 Plan of Implementation of the World Summit on Sustainable Development, A/CONF.199/20, Chapter 1, Resolution 2, Johannesburg, September 2002.
5 Collier, P. The Bottom Billion: Why the Poorest Countries are Failing and What Can Be Done About It, Oxford University Press, 2007.
6 Или эпохи пост-Вашингтона, т.е. периода последовательного отхода мировой экономики от принципов так называемого Вашингтонского консенсуса (предложенного впервые в 1989 г. Дж. Уильямсоном) по достижению макроэкономической стабильности на основе либерализации экономических отношений на всех уровнях и открытости рынков.
7 В данном контексте небезынтересно отметить, что практики такого рода давления на корпорации, не отвечающие стандартам социальной ответственности и наносящие вред местным сообществам в регионах присутствия и/или угрожающие социальной справедливости в национальном/межстрановом контекстах, не менее распространены и сегодня, притом ни в малейшей степени они не утратили своей эффективности/результативности и по существу являются одной из актуальных форм борьбы в защиту прав человека. Примером сказанного может служить недавняя общественная акция AnswerUsElonMusk, развернутая при участии активистов проекта iRussa (Indigenous Russia. Информационный портал коренных народов России) и, по существу, достигшая своей основной цели - привлечения внимания мировой общественности, в том числе крупнейших компаний - потребителей сырья из России, к тому колоссальному ущербу, который наносит коренным народам Таймыра компания «Норникель». Заявления общественных представителей коренных народов России по этому вопросу, адресованные лично Илону Максу и компании «Тесла», были обсуждены на собрании акционеров концерна, на котором прозвучало, что «Норникель» не является социально-ответственной корпорацией, в связи с чем партнерство с ним для «Тесла» невозможно (подробнее об этом см. на портале iRussia: https://indigenous-russia.com/archives/16255/). Довольно ярким примером современной практики общественной борьбы за права человека и защиту окружающей среды при экстенсивной добыче полезных ископаемых может служить и деятельность известной организации «Экозащита» (https://ecodefense.ru/), на системной основе ведущей многогранную деятельность по борьбе за отказ от угля (в том числе добываемого РФ) на мировых (прежде всего, европейских) рынках энергоносителей. В числе недавних кампаний, предпринятых «Экозащитой» в данном направлении, выделяются попытки общественного осуждения крупнейших мировых инвесторов угольной отрасли, в том числе российских и зарубежных банков и инвестиционных фондов, за отсутствие в их решениях признаков социальной/экологической/климатической ответственности. Заслуживают упоминания здесь также масштабные кампании по освещению негативного импакта угледобычи на здоровье населения главного угольного региона России - Кузбасса, и наиболее острых конфликтов по факту воздействия угольных компаний на местные сообщества. Еще одна общественная организация Coal Action Network (https://www.coalaction.org.uk/the-network/), реализующая, и вполне успешно, целый портфель публичных проектов по осуждению добычи и потребления угля, также является прекрасной иллюстрацией того, как развивается в современных условиях зародившаяся в XIX в. практика давления на корпорации (в данном случае в секторе сырьевой экономики) с целью либо запретить, либо ограничить (перевести в рамки социально справедливого бизнеса) их разрушающее воздействие на социум, природную среду, климат. В контексте настоящего обзора нам принципиально важно отметить, что во всех упомянутых кейсах дискурс о вреде корпораций как на уровне общих концептуальных оценок, так и с опорой на конкретные случаи, факты в основном разворачивается в логике нарратива, привычного для социальной антропологии: локальные кейсы и частные проявления экстрактивизма рассматриваются с позиций их непосредственной связи с глобальным контекстом. При этом социальная травма и/или экологический вред оцениваются на всем протяжении цепочки производства и потребления соответствующих ресурсов, что, несомненно, кратно усиливает подачу итоговых выводов, которые в результате звучат максимально убедительно и крайне эмоционально. Иначе говоря, британскому потребителю энергии, к примеру, на конкретных фактах ясной становится немонетарная цена энергоносителя, выражающаяся в рисках здоровью и социальному благополучию людей, живущих в районах его добычи. В XIX столетии антимонопольное движение в той его части, которая стремилась к отмене использования рабского труда при производстве сахара, оказалось в целом результативным. Вероятно ли, что и упомянутые здесь акции против угля / других полезных ископаемых также достигнут своих целей?..