Реформаторский дискурс и язык, который использовали джадиды, оставлял за рамками изложения ряд местных деталей. Джадиды стремились (не всегда успешно) связать кучу местных проблем с некими общими представлениями, связанными с такими понятиями, как нация, прогресс, реформа, невежественное общество и др. В то же время они активно использовали русские слова и понятия -- интеллигент, фанатик, мужик и многие другие См.: Себериялы Хе^^эт эл-Хэким Мэхмудов. Ислах кютюбханеси. Ч. 1-2. Казан, 1914. Б. 23-24.. Такая языковая экспрессия не была случайным явлением. С одной стороны, она была следствием постепенной русификации исламского дискурса и образованием нового для мусульман социолекта Об этом явлении см. подробнее: Бустанов А.К., КемперМ. Ислам по-русски: анализ современной исламской литературы в России: учебное пособие / пер. с англ. Н. Луговской, М. Галимзянова. СПб., 2016. С. 15-29.. С другой, многие русские слова (включая и те, которые были заимствованы из европейских языков) и понятия при отсутствии их непосредственных эквивалентов в арабском и татарском языках должны были усилить представление о сложности положения мусульман. Например, отсутствие качественного образования может привести не только к интеллектуальной деградации, но и нравственной. Именно поэтому в исламских текстах иногда встречаются такие слова, как мужик, буржуи, таверна (или кабак) См.: Frank, A., Usmanov, M. “Materials for the Islamic History of Semipalatinsk: Two manuscripts by Ahmad-Wali al-Qazani and Qurban `Ali Khalidi”, р. 84-85; Мэхмудов. Ислах кютюбханеси. Б. 8.. Таким образом, сближение с русской и, следовательно, европейской культурой -- это не обязательно демонстрация имперской лояльности (эти слова использовались как в позитивном, так и в негативном смысле, -- выбор зависел от контекста, в котором находился человек), а скорее необходимость идти в ногу со временем или, иначе говоря, обрести ресурсы для успеха своего сообщества (махалля) и защиты национальных интересов в многоукладном имперском обществе Хотя сам факт интеграции в имперское общество и тесно связанной с этим лояльности не следует недооценивать. В связи с этим интересный анализ сделал Чарльз Стейнведель, который говорил о «невидимых нитях империи», что привязывали мусульман к императорской власти и в целом к империи отношениями личной и групповой (сословной, племенной, служебной) лояльности и сопричастности. См.: Steinwedel, Ch. (2001) “Making Social Groups, One Person at a Time: The Identification of Individual by Estate, Religious Confession, and Ethnicity in Late Imperial Russia”, in J. Caplan, J. Torpey (eds) Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World, pp. 67-68. Princeton: Princeton University Press.. С этой точки зрения Атбасар и другие отдаленные регионы империи (особенно Сибирь Себериялы Х. Махмудов. Себерияда «Тара» шэЬэрында ики бир ташаббас // ©лфэт. 1906. № 51. Б. 6-7. и Казахская степь) должны были постепенно адаптироваться к вызовам современности, и основной движущей силой этих изменений представлялись татарские интеллектуалы См.: Ross, D. Tatar Empire: Kazan's Muslims and the Making of Imperial Russia, pp. 10,161-163..
Однако местный контекст не был таким очевидным, как его описывали Махмудов и «один человек из Атбасара». Другие источники -- прошения и петиции мусульман, адресованные имперским властям, -- показывают, что местный казахский имам Джамантай Байсарин пользовался большим влиянием, как в кругу местных казахов, так и среди значительной части представителей татарского общества ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 1097. Л. 1-2.. Более того, помощником Байсарина был не казах, как утверждал Махмудов, а татарин Казанской губернии Темирбулат Бекмухаммедов (Темирбулат Мухамеднасих Бекмухаммед улы) Там же.. Отношения между имамом и его помощником были неоднозначными. Они отражали динамику текущей конъюнктуры и были связаны с особенностями борьбы за власть и ресурсы среди местных групп мусульман. При этом такого рода конфликты необязательно имели какой-то определенный сценарий развития. Например, это касается противостояния между татарами и казахами. Если в 1892 году Джамантай Байсарин поддержал своего помощника в ходе его конфликта с местным влиятельным казахом Джанбаем Саркиным ЦГА РК. Ф. 369. Оп. 1. Д. 613. Л. 2 об., то в начале ХХ века ситуация претерпевает кардинальные изменения -- Байсарин и Бекмухаммедов становятся непримиримыми врагами.
Кроме того, участники дискуссии не обратили достаточного внимания на гетерогенный характер местного общества. Речь идет не только об этнической структуре (казахи, татары из разных регионов империи -- Казанской губернии и Сибири), но и о сильной социальной поляризации: казаки, крестьяне, купцы, джатаки (разорившиеся кочевники, вынужденные жить за счет наемного труда), отставные солдаты и др. Каждая из этих групп имела различный правовой статус, а также собственные представления о том, какие преобразования необходимы (необходимы ли?) для улучшения жизни местного мусульманского сообщества.
Какая правда нужна обществу? Между «объективной реальностью» и текущей конъюнктурой
Публикации Махмудова не остались без внимания. Месяц спустя «один человек из Атбасара» написал обширное опровержение. Квинтэссенцией этого ответа было стремление дискредитировать не только Махмудова, но и газету «Ульфат» за то, что она обманывает своих читателей:
Существуют большие сомнения, что жизнь в Стамбуле является подходящим местом, для того чтобы видеть происходящее! Но такое в «Ульфате» постоянно происходит. Редактор «Ульфата» брань такую свободно пропускает Рэдиягэ ^авап // Вакыт. 1906. № 71. Б. 6..
Тон этой реплики, таким образом, в очередной раз подчеркивает, что репутация газеты была выше интересов отдельно взятых личностей, а ситуация в Атбасаре становилась в том числе и неким фоном для разбирательств между редакциями разных изданий. В ходе этих разбирательств многие детали опускались. В этом нет ничего удивительного, так как стремление выжить в условиях капитализма заставляло газеты преследовать сугубо прагматические интересы. С другой стороны, несдержанность в выражениях была общей чертой прессы того времени -- не только мусульманской, но и русской и европейской. Иногда редакторы вынуждены были жестко цензурировать поступавшие к ним тексты Так, большой интерес представляет личный фонд Фатиха Карими. В нем, в частности, сохранились разнообразные материалы, опубликованные в газете «Вакыт», с редакторскими заметками Карими. Государственный архив Республики Татарстан (ГА РТ). Ф. 1370. Оп. 2. Д. 24. Л. 1-104.. Интересно, что в нашем случае подобного рода цензура вряд ли была сильно заметна. Кроме некоторых «крутых» выражений, газета «Вакыт» пропустила и откровенные фактические ошибки. Одна из них заключалась в том, что «один человек из Атбасара» редактором «Ульфата» ошибочно называет Р. Фахреддинова, а не Г. Ибрагимова Рэдиягэ ^авап // Вакыт. 1906. № 71. Б. 6..
В отличие от многих европейских средств массовой информации, татарская пресса имела дело еще и с сильным влиянием религии. В этом контексте редакторы пытались убедить своего читателя, что газеты придерживаются исламской морали и стремятся быть проводником истины, которую утверждает Всевышний (Аллах). В то же время следует заметить, что речь не идет об однородности татарских газет и журналов. Если обратить внимание на татарские сатирические журналы, то их язык, обогащенный разнообразными изобразительно-выразительными средствами, хотя и использовал иносказательный стиль (не говорил ни о чем конкретно), тем не менее, отражал настроения и опасения общества. Так, например, студентов, сидящих на уроке, автор журнала «Карлыгач» описывал как «уснувших летаргическим сном шакирдов ишана» (учеников лидера суфийского братства). Такая откровенная, облаченная в форму иронии, фельетона, сатиры критика религии, пороков общества, имперского порядка и др. определила сравнительно недолгое существование изданий такого рода Так, журналы «Карлыгач» и «Уклар» выходили только в 1906-1907 годы. См.: Галиева Р. М. Особенности первых татарских сатирических журналов начала ХХ века: на материалах журналов «Уклар» («Стрелы») и «Карлыгача» («Ястреб»). Автореферат канд. филол. наук. Казань, 2007. С. 9-19..
Разбирая детали разногласий между Махмудовым и «одним человеком из Атбасара», мы находим несколько весьма примечательных обстоятельств. Автор «Вакыта» в своем опровержении проблемы местного общества уже не сводил только к упадку нравственности и исламского благочестия. На этот раз он делал анализ ситуации гораздо глубже, чем Махмудов. Так, оказалось, что основная причина местных бед заключалась в разногласиях между группами мусульман, интересы которых представляли имам и его помощник. Согласно новой версии происходящего, Темирбулат Бекмухаммедов (мулла Насих в мусульманских источниках -- П. Ш.) уже более двадцати лет исполнял обязанности имама в местной мечети. Причина такого положения вещей не выглядит банальной для читателей «Вакыта» -- казахский имам из-за своей необразованности уступил собственное место более достойному кандидату Темирбулат Бекмухаммедов обучался в Казани у Габдельвали хазрата (Габделвэли б. Габделгаффар б. Яхъя эл-Хосэйн), который был имамом и мударрисом в Азимовской мечети города Казани. См.: ЦГА РК. Ф. И-847. Оп. 2.1. Д. 108. Л. 16; Фэхреддин Р. Асар. 3 Ьэм 4 томнар. Казан, 2010. Б. 212.. Если сложившиеся обстоятельства устраивали мусульманское общество Атбасара, тогда что же спровоцировало конфликт между разными группами мусульман? Причина разногласий, по мнению «одного человека из Атбасара», заключалась в том, что не все представители махалли с пониманием отнеслись к реформе (ислах) в сфере мусульманского образования. Открыв в начале ХХ века в полуразрушенном здании новометодную школу и пригласив в качестве преподавателя (мугаллим) выпускника уфимского медресе Госмания Основано в 1887. В начале 1890-х годов в программу обучения вводится метод ысул эл-жэдид. См.: Валеева М.Г. Медресе Усмания // Дорога к храму: история религиозных учреждений г. Уфы. Уфа, 1993. С. 125-127., татары противопоставили себя другой части общества -- казахам. Последние не захотели отдавать своих детей в это учебное заведение и выступили против ысул эл-жэдит -- нового метода, а также отказались ходить в мечеть и слушать проповеди (вэгазьлэр) татарского имама. Считая, что подобного рода инновации противоречат шариату, казахи подали прошение на имя губернатора Имя чиновника не указано. Вероятно, речь идет о военном губернаторе Акмолинской области М. Я. Романове.. В итоге чиновник не только попытался закрыть это учебное заведение Явление вполне естественное для этого времени. Чиновники, прежде всего, опасались функционирования так называемых нелегальных мусульманских школ, мечетей, суфийских братств, которые становились потенциальной политической угрозой на фоне таких событий, как Андижанское восстание 1898 года, распространение «фанатического» ислама татарами и пр. См.: Моррисон А. Суфизм, панисламизм и информационная паника: Нил Сергеевич Лыкошин и последствия Андижанского восстания // Tartaria Magna. 2013. № 2. С. 42-87; Ремнев А. В. Татары в казахской степи: соратники и соперники в Российской империи // Вестник Евразии. 2006. № 4. С. 5-31., но и вернул на прежнее место казахского имама Рэдиягэ ^авап // Вакыт. 1906. № 71. Б. 6.. Таким образом, новые неожиданные откровения показали, что корень местных бед -- это не какие-то частные проблемы, а серьезный конфликт за ресурсы и власть между разными социальными и этническими группами -- между казахами и татарами, между реформаторами и консерваторами. Однако во всей этой драматической истории нас интересует ответ на несколько вопросов: почему Махмудов ничего не стал писать об этом конфликте? Насколько правдоподобно представлена эта история «одним человеком из Атбасара»? Каким образом русские чиновники реагировали на нужды мусульман -- следовали духу закона или собственным прагматическим соображениям?
Что касается Махмудова, то, возможно, что он имел определенные планы, связанные с карьерными перспективами в Казахской степи Дальнейшие события это подтвердили. В 1910 году он становится имамом в городе Акмолинске. См.: Себериялы Хе^^эт эл-Хэким Махмудов. Ислах кютюбханеси. Ч. 1-2. Казан, 1914. Б. 131-133.. Рассчитывая на свои связи и собственный авторитет, корреспондент «Ульфата» опасался делать какие-либо опрометчивые шаги, способные подорвать его влияние. С другой стороны, основная канва событий, описанная «одним человеком из Атбасара», показывает другой срез -- взгляд местного жителя, отражающего его осведомленность, но также и большую заинтересованность в благополучном для себя исходе дела. Иначе говоря, привлечь внимание властей и печати к местным проблемам и тем самым добиться от купцов выделения значительных средств на нужды образования и реформирования мусульманских институтов.
Однако большое внимание к деталям не обязательно вписывает их в рамки объективной реальности. Часто эти самые рамки создаются искусственно -- благодаря языковой экспрессии, постановке риторических вопросов и использованию реформаторского дискурса. Так или иначе, прояснить суть событий позволяют дополнительные источники. Оказывается, что Джамантай Байсарин не уступал своего места Темирбулату Бекмухаммедову. Так как казахский имам исполнял свои обязанности не только в Атбасаре, но и в Атбасарской волости в целом, его татарский помощник вел метрические книги и исполнял религиозные обряды только в период отсутствия имама. Такая практика продолжалась на протяжении многих лет, то есть вплоть до того времени, пока Бекмухаммедов сам не захотел стать имамом ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 1097. Л. 2, 8, 13-14.. Данному обстоятельству способствовали не только его личные амбиции. В течение этого времени произошли значительные изменения в социальноэкономической жизни Атбасара -- активный приток татарского населения из внутренних губерний империи и концентрация в их руках значительного числа финансовых ресурсов. Следовательно, формировались новые сетевые сообщества и группы, которые хотели, чтобы имамом был их ставленник. Одновременно с этим реформировалась административно-политическая система Казахской степи.
Все это усиливало неопределенность правового положения мусульман и двусмысленность их представлений об имперской власти и полномочиях исламских институтов в целом. Если Бекмухаммедов оперировал понятиями и нормами, сложившимися до 1868 года (свидетельство ОМДС, приговор об избрании его имамом татарской части махалли, то есть до введения Временного положения, исключавшего казахов из ведомства ОМДС и передававшего их дела в руки колониальной администрации), то Байсарин строил свою аргументацию на бесспорном принятии новых порядков и имперской лояльности как таковой: отказ от системы указных мулл и утверждение имамов военным губернатором. Несмотря на то, что власти выступали на стороне казахского имама, их отказ одобрить прошение Бекмухаммедова сводился к обычному формализму, а не к попытке подвергнуть ситуацию тщательному анализу -- татарин не может быть муллой в казахской мечети. При этом администрация полностью проигнорировала тот факт, что кроме казахов в Атбасаре проживали татары, башкиры, сарты. Настойчивые требования татар создать собственную махаллю с мечетью также не были одобрены чиновниками ЦГА РК. Ф. 369. Оп. 1. Д. 8359. Л. 2; Ф. 64. Оп. 1. Д. 1097. Л. 3 об, 8.. Дело сдвинулось с «мертвой точки» только в начале ХХ века. Официальное объявление веротерпимости по отношению к нехристианским религиям и предоставление разных политических и гражданских свобод в 1904-1905 годах вынудили Степного генерал-губернатора Н. Н. Сухотина разрешить татарам собираться для богослужения в здании местной школы ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 1097. Л. 21.. Затем это здание стало мечетью. Так в Атбасаре появилась вторая махалля ЦГА РК. Ф. И-847. Оп. 2.1. Д. 111. Л. 16; Ф. 369. Оп. 1. Д. 8359. Л. 2..