На закате солнца бабушка сажала Варю лицом на восток, вставала перед ней на колени и, низко склонившись к ее ногам, шептала такой заговор:В добрый час, в добрую минутку,В белом теле есть семьдесят семь жил,Все они споры, все они скоры,По ручьям вода, по жилам руда.Ой ты, руда красная, проснись, всплеснись,Не ной, не стой, беги по жилочкам,По своим рудным руслочкам.Как вас Господь направил,Так чтоб и мой заговор вас исправил.Руде‑крови нигде не запекаться.Как сохнет на сих ножках роса,Так пусть очистятся сии телеса.На ныне, навечно, на бесконечно.Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.Бабушка давала больной взвары из конского каштана, коровяка скипетровидного, крапивы двудомной и можжевеловых ягод. С каждым днем ноги у Вари светлели, темно‑фиолетовые пятна исчезали, и поверхность ног выравнивалась. Через месяц муж забирал свою жену с почти белыми ногами. Бабушка дала им с собой различных трав и корней, а также заговоренную ею воду. Позже приходили письма от Варвары, в них она сердечно благодарила мою бабушку за то, что она вылечила ей ноги.
Пропавший кошелек
Однажды к нам пришла учительница школы, в которой я училась. Она рассказала бабушке, что из ее сумки пропал кошелек с зарплатой и двумя облигациями трехпроцентного займа. Учительница сомневалась, вытащили у нее кошелек в классе дети или же это произошло в учительской. Бабушка ей сказала: «Ничего у тебя не пропало, и пришла ты ко мне потому, что вы сговорились узнать, что я тебе отвечу на твой вопрос. Надо бы тебя наказать за то, что ты пытаешься посмеяться надо мной и моей сединой, но я этого делать не стану, потому что знаю, что это не твоя затея, а завуча. Так ты передай ей, что в конце года, а вернее, 31 декабря, она получит известие, с которым и придет ко мне, а уж я тогда подумаю, помочь мне ей или же напомнить о сегодняшнем дне».
Все это происходило при мне, и мне было неудобно и жалко учительницу, которая ко мне относилась неплохо. Надо сказать, что в то время активно пропагандировалась борьба с религией. В школе, конечно же, знали о том, что моя бабушка имеет в доме иконы, ходит в церковь и помогает больным. Я носила крестик, но, подходя к школе, всегда снимала его и клала в свой нарукавник. Однажды я забыла снять крест, и его увидела учительница. На перемене была собрана в срочном порядке линейка. И меня, в присутствии всех классов, учили уму‑разуму, стыдя за то, что я верю в Бога. Домой я пришла зареванной, с отчаянным решением больше никогда не ходить в школу. Бабушка умыла меня, посадила рядом с собой и сказала:– Послушай меня внимательно, я понимаю, как сейчас тебе тяжело, но вот что я тебе, душа моя, скажу. Пройдут годы, и все в нашей стране изменится. География, да и история станет другой. От России отойдут и Украина, и Казахстан, и прочие неруси. Сейчас вы носите Ленина в звездочке на груди, а пройдет время, и про него анекдоты рассказывать будут, станут думать, куда его вынести из мавзолея. Все передерутся, каждый будет сам за себя. Начнутся распри и войны. Знай себе, учись, расти, а я научу тебя тому, как помочь тем, кто к тебе будет ехать со всех концов света.– Бабушка! – воскликнула я. – Разве ты не знала, что сегодня меня будут обижать, почему же ты меня не защитила?– Потому, – ответила бабушка, – чтобы ты за веру пострадала, вот тогда ты сможешь понять, каково же было тем, кто принял муки за Христа, а ведь их не ругали, как тебя, а пытали.В конце года, 31 декабря, к нам пришла наша завуч, она попросила у бабушки ее помощи и показывала телеграмму, где было написано, что ее мать парализовало. Конечно же, бабушка ей не отказала, ведь повинную голову меч не сечет, так любила говорить моя бабушка.
Дочь священника
За две недели до Рождества к нам в дверь постучал священнослужитель. Бабушка провела его в комнату, и уже вскоре на столе появилась и свежая скатерть, и картошечка с соленьями. Был Рождественский пост, но моя бабушка и в это время готовила необыкновенно вкусно. Яблоки она фаршировала брусникой и мочила их в кадушке со смородиновым листом, душицей и только ей известными корешками. Яблочки были такими прозрачными, что через кожицу можно было видеть брусничку. Рыжики, опята и груздочки были такими красивыми, хоть пиши с них картину. Но отец Павел (так звали нашего гостя) едва притронулся к еде. Бабушка не уговаривала его: она знала, что если у человека беда, то и кусок в горло не полезет. Наконец они пошли в бабушкину комнату, где она обычно выслушивала и смотрела больных.Батюшка перекрестился на иконы и заплакал, но почти сразу же взял себя в руки, извинился за свою слабость и сказал: «Приехал я к вам как к провидице, потому что я лично сам видел людей, которых вы смогли вылечить и которые до приезда к вам обращались куда только могли. Отчитывал и я этих страдальцев, но, увы, Бог меня не услышал. Видимо, Господь питает особую любовь к вашей праведной душе, если Он посылает свою милость больным людям через ваши к нему молитвы. Я хотел бы рассказать вам о своем горе, но вот рядом отроковица, я и не знаю, нужно ли, чтобы она слышала мой рассказ».И он посмотрел на меня. Бабушка тоже оглянулась на сундук, на котором я замерла в ожидании ее решения. «Прости меня, отец Павел, но этот ребенок в будущем продолжит мое дело. Я возлагаю на нее свое чаяние, всю свою надежду как на наследницу нашего рода, и, поверьте мне на слово, в этой комнате она видит и слышит многое, а иначе мне ее не выучить. Будьте покойны, она не станет перебивать вас или хоть как‑то вмешиваться в наш с вами разговор. Просто не обращайте на нее внимания».Отец Павел кивнул и, немного помолчав, начал рассказывать: «В нашей семье великое горе, которое я много лет скрываю даже от своих родных. Моя дочь Феня носит по крещению имя Феодосия, что, как вы знаете, означает “Богом данная”. Назвали мы ее так потому, что родилась она второго апреля. Ребенок этот был для нас с матушкой долгожданный, и родила ее моя жена в сорок пять лет. Роды были ужасно тяжелыми, и жена мучилась целых пять дней. Видя ее страдания, я уже был уверен, что она не разродится, не выдержит и умрет. Так же, видно, думала и она сама. Она попросила меня причаститься и сказала мне: “Я перед тобой грешна в том, что не рассказала то, что теперь расскажу,
потому что я чувствую, что не выживу. Мои родные и я очень хотели нашего с тобой брака. Родные – потому что желали мне безбедной жизни, а я – потому что искренне любила тебя. Только поэтому мы скрыли грех, о котором я тебе расскажу”.
И жена моя рассказала мне о том, что ее родители – родные брат и сестра и что за их брак они прокляты своим дедом. Дед проклял их, сказав, что брак этот от дьявола и что все их последующие отпрыски будут исчадиями ада. Я выслушал жену и, видя, что она и так не в себе от измучившей ее боли, успокоил ее словами, что Бог милостив и всем все простит. Примерно через час жена разродилась девочкой, а еще через месяц полностью пришла в себя.
Думаю, что она пожалела о том, что рассказала мне о своей семье, потому что характер ее изменился. Она постоянно плакала, и в конце концов я, не выдержав, сказал ей, чтоб она успокоилась и больше не думала о проклятье и о грехе своих родителей. Я сказал ей, что очень ее люблю и ее вины в поступке родителей нет.
Шло время, дочь наша подрастала. И я стал замечать за ней одну странность. Она, находясь одна в комнате, разговаривала с кем‑то. Я пытался поговорить с Феней, спрашивал ее, с кем она говорит, но дочь отвечала, что просто играет. Когда Феодоре исполнилось шестнадцать лет, я решил ей сделать подарок. Подойдя к ее двери, я услышал, как она что‑то говорит. Открыв дверь, я увидел, что Феня не просто разговаривает, но при этом жестикулирует так, как обычно делают люди при собеседнике, но ведь в комнате не было никого!
Увидев меня, дочь выказала свое неудовольствие, что я вошел к ней без стука. “Я стучал, – сказал я, – но ты опять с кем‑то говоришь. Ты уже не ребенок, тебе уже шестнадцать лет, в твоем возрасте девушка уже думает о своем избраннике”. И тут мне моя дочь сказала, что уже выбрала себе жениха. Услышав это, я по наивности решил, что она имеет в виду то, что никогда не выйдет замуж, как поступают невесты Христовы, ведь она воспитывалась в семье священника, и стал ее хвалить, но я не успел договорить своей мысли, как Феодора подскочила к иконе и плюнула на нее! После этого она упала и забилась в страшных конвульсиях. Бог ли ее наказал, или случились припадки, я не знаю. Прибежала жена, и мы стали держать ее за руки и за ноги.
С этих пор я не узнавал своей дочери. Она не переносила молитву, которую я обычно читал перед вкушением пищи, и поэтому не садилась с нами вместе за один стол. Из своей комнаты она вынесла все иконы и даже крест. Раз в неделю она плевала на иконы, и у нее тут же начинались припадки. Она выкрикивала хулу и говорила, что мы ей ненавистны. Когда однажды мы решились с ней поговорить и стали приводить доводы, что раз уж мы
служим Отцу небесному, значит, и наша дщерь должна быть любящей Бога. И тут она сказала: “Вам ли говорить о своей праведности, ведь ты, отец, женился на плоде прелюбодеяния брата и сестры”.
Ее слова были подобны удару грома, ведь никогда и никто не мог знать о исповеди моей жены, так как дочь наша была в то время еще в чреве своей матери, а я ни с кем об этом не говорил. Да и не мог бы я этим поделиться ни с кем, ведь я в сане священнослужителя. Но вот что еще поразило нас с женой: голос, которым говорила наша дочь о кровосмешении брата и сестры, был не ее, это был бас мужчины, хриплый, громкий и безобразный. Я повысил на дочь голос и стал ей грозить наказанием, но она расхохоталась и заявила: “Если вы не оставите меня в покое, я буду раздеваться догола и входить в церковь во время службы. Я перебью в церкви все и опозорю вас. И тогда, отец, тебя лишат твоего сана”.
Мы отступились от нее, но если бы вы знали, что она вытворяет и как мучает нас. Помогите моей дочери, попробуйте очистить ее тело от бесов, и я тогда буду всю жизнь о вас молиться».
Священник снова заплакал, а бабушка сказала: «Я дам одежду и воду для Фени. Одев эту одежду, она не будет сопротивляться, и тогда нужно привезти ее ко мне. Пока будете ехать, давайте ей заговоренную воду, а как приедете, я попробую вызволить ее от сатаны».
Отец Павел уехал, взяв с собой одежду для Фени и заговоренную святую воду. К их приезду бабушка готовилась основательно. По ее просьбе дед Архип изготовил большой осиновый крест. Она срочно позвала на подмогу двух знатких мастериц, и я видела, как они ночью втроем подметали пол. Затем они собрали все, что намели, и стали варить в чугунке на печи. Бабушка бросила туда двенадцать разных корней, собранных на Иванов день, и, когда в чугунке вода забурлила, стала читать так:
Явь есть текущее, жизнь отойдет, смерть придет.
Для светлого отца добро,
А для темного отца зло принесет,
Господь смотрит на нас, жалеет,
Перед ним всякое зло каменеет.