Правь неведомо устроена Даждьбогом,А по ней, словно пряжа, течет Явь,Та создает жизнь нашу, когда Явь отойдет,И смерть придет, и возьмет По образу своему и подобию,По Его воле рождаются, судьбой награждаются.В тело, подобное Ему, темные силы вселяются,Сживаются, срастаются,Отцом темным на темное благословляются.Еда эта тому, кто от темного отца пришелИ в тело по Его образу и подобию вошел.Рот откроется, язык возьмет,Горло проглотит, кишка проведет,Слуга отца темного из тела вместе с говном уйдет.На ныне, на вечно и на бесконечно.Во имя Отца и Сына и Святого Духа.Ныне, присно и во веки веков. Аминь.Подошло назначенное бабушкой время, и я снова увидела отца Павла. Выглядел он ужасно. Он еще больше похудел, подурнел и совсем состарился. Видимо, переживания за дочь его совсем доконали, но зато меня поразила Феодора. От ее лица трудно было оторвать глаз. Это была неописуемой красоты девушка. Лицо у нее было ангельское, но она будто бы пребывала в глубокой дреме. Я знала, что это действие успокойной молитвы, которую обычно мастера используют для лечения буйных и сумасшедших людей.С вечера бабушка отправила отца Павла на постой к людям, чтобы он не мог присутствовать при изгнании дьявольской силы из его дочери. Меня бабушка тоже не подпустила к работе, сказав, что еще не время. Позже она рассказала мне, что Феню положили на осиновый крест и отчитывали ее на три голоса. Заговоренную воду скормили (вылили) у кладбища в три часа ночи.Уезжала Феня здоровой. Отец Павел до самой своей кончины часто писал моей бабушке, и все его письма я храню.
Бабушкины грехи
Бабушка знала дату своей кончины, но говорить об этом она не любила. Сказав однажды, она уже больше никогда не касалась этой темы, почти до самого конца.За неделю до своего успения бабушка попросила меня выслушать ее. Я понимала, о чем она хочет со мной говорить, и все во мне противилось этому разговору. Конечно же, я села возле нее, пытаясь изобразить улыбку, на что она мне тут же сказала:– Не нужно привыкать к притворству, это тебе не к лицу, мы ведь все с тобой знаем. Через неделю меня не станет, но я, моя душенька, все равно всегда буду с тобой. С этого дня я не буду принимать людей, и ты пока тоже воздержись. Я хочу, чтобы ты, душа моя, подле меня побыла. Наглядеться на тебя хочу без помех. Все дела и духовное завещание я передам позже, а эти семь дней я буду любоваться на тебя да молиться Господу Богу. Чай, и у меня грехов пруд пруди. В чем грешна, покаюсь Богу и тебе, потому что Бог мне судья на небе, а ты – на земле. Не перебивай, – сказала бабушка, заметив мой жест несогласия. – Слыхала я миллион раз, какая я хорошая. Может, и не зря люди меня хвалили, им видней, опять же трудилась я за них не за страх, а за совесть, так, как и учила меня твоя прабабка. Но есть и у меня свои грехи.Перво‑наперво виновата я перед твоей матерью, перед доченькой моей Анной. Знала ведь, что не по сердцу ей то, что я хотела передать все именно тебе. Ведь и ее понять можно, на такую‑то каторгу тебя обрекла. Какая бы мать хотела своему дитю такой доли, какой я тебя наградила. Это ж подумать только, ни снов тебе, ни отдыха, всю жизнь гной и кровь вытирать, колени от моленья в мозолях кровавых иметь. Если правду сказать, последние годы я все чаще думаю о своей вине перед Анной и перед тобой. Жизнь по‑разному складывается: то нас просят и возносят, а то охоту на нас учиняют, как на зверей. Люди все разные, и характеры у всех разные, кто чужого человека поймет, а кто и своего побьет, а я‑то тебя, единую свою кровиночку, к такой жизни приговорила сама! Детки соседские, бывало, бегают, в казаков‑разбойников играют, а ты, душа моя, на коленках, поклоны за людей бьешь, зубришь и зубришь молитвы. Я, бывало, подойду к тебе спящей, гляну на тебя и вижу твои мысли и сны. Даже во сне ты слова из молитв повторяешь, науку мою твой сонный мозг перемалывает. Встану я возле тебя и плачу, и прошу у тебя прощения, и прошу… А утром, как всегда, ставлю тебя на молитву, вида не подаю и отгоняю свои плохие мысли. Сколько родов знатких рассыпалось и прекратилось. Повыродились – и ничего, живут себе припеваючи. Спят сколько хотят, едят, не постясь, одежду какую захотят одевают. А мы, Степановы, все в длинном да темном. Ты вот у меня краше солнышка была, да поистратила себя на чужих людей. Боюсь я, чтоб ты, Наташа, с годами не стала винить меня за все это. Но не ради самолюбия, не ради – а для того, чтобы осталось самое главное от нашего рода, все, что мы знаем, что от Святых людей пришло.
Видя слезы на глазах бабушки, я попыталась ее перебить, хотела сказать ей, что никогда не пожалею о выбранном пути и изопью всю чашу, которую даст мне судьба, но не укорю ни словом, ни мыслью ее, мою бесценную, ненаглядную бабушку. Но бабушка положила на меня ладонь, давая понять, чтобы я ее не перебивала. Я кивнула головой, как бы говоря: «Я все выслушаю и все исполню, в чем бы ни состоял ее наказ», – и бабушка сказала: «Ты всегда меня понимала – ты часть меня, и ты знаешь, что духом своим я приду к тебе и разделю тяжесть твою и помогу с любой стороны света. Бог милостив к нашему роду, и ангел Его откроет свои врата на тот час, когда ты меня позовешь».
Как колдун батюшке в церкви глаза отводил
Эту историю, даже при большом желании, я бы никогда не смогла позабыть. За несколько дней до Святого праздника, под субботу, к нам пожаловала Астафья Агаповна. Всякий раз с ее приездом наш дом наполнялся изумительным запахом ванильной стряпни. Стряпать Астафьюшка умела отменно. Я по‑детски радовалась вкусностям, которыми меня баловала бабушкина подруга. Вот и в этот раз Астафья Агаповна подала мне корзинку, накрытую вышитой салфеткой.Я заглянула под нее и увидела румяные ватрушки с домашним повидлом, они были посыпаны дроблеными орешками и сахаром с ванилью. Ласково кивнув мне, гостья прошла в бабушкину комнату. Проглотив ватрушку, я неслышно проскользнула в угол, присев на свое законное место на сундуке. Не приметив бабушкиного знака уйти, я стала слушать их разговор. То, что я без спроса вошла, не было своеволием – по давно заведенному правилу моей обязанностью было присутствовать при всех делах моей бабушки. Суть моего присутствия была в том, чтоб я могла видеть и слышать больных, их жалобы и все советы, и любую, какую бы то ни было, помощь моей бабушки. Я наблюдала, как она промывает, мажет и перевязывает раны, как рассказывает, сколько и когда нужно пить бальзамов и взваров, изготовленных ее руками. Я видела, как она чертит над больным местом ножом, зажигает свечи, читая заговоры и молитвы. Я должна была примечать изменения состояния больных, воочию убеждаясь, как помогает всякая молитва. Если же по какой‑то причине травка или корни не подходили больному, бабушка готовила другое лечебное средство. Иногда это была просто святая вода, которую она еще засветло, до прихода больных, заговаривала на первых лучах солнца.Мне нравилось видеть, как с каждым новым посещением изменяется и лицо, и разговор больного человека в лучшую сторону. Человек преображался, переставая охать, стонать и плакать. Вместо
землистого лица появлялся здоровый румянец, и сам выздоравливающий радовался своему новому состоянию, шутил и без конца благодарил Бога и бабушку. Я гордилась своей бабушкой и страстно желала быть на нее похожей! Но бывали случаи, когда по какой‑то, известной только бабушке причине, она меня отсылала, не давая мне присутствовать при приеме. Я вставала и уходила, понимая, что это так и нужно. В этот раз я осталась на своем сундуке и жадно слушала то, что почти с первых же слов захватило все мое детское внимание. Поскольку с малых лет я была при бабушке, мне было понятно все, о чем говорила Астафья Агаповна.
По мере того как она углублялась в свой рассказ, я все больше вглядывалась в лицо своей бабушки. Надо сказать, то, как умела она слушать людей, было само по себе нечто поразительное. Ни один мускул, ни бровь, ни линия губ, ни само ее тело не двигались. Она растворялась в том, о чем говорили ей люди. Не знающие ее близко могли бы подумать, что она ушла в себя, но я‑то знала, что она не только слышит, ной видит то, о чем ей говорил рассказчик. В зависимости от услышанного и увиденного ее глаза менялись. Они темнели, ее зрачки становились огромными настолько, что казалось, цвет глаз исчезал и оставался один черный зрачок. Глаза ее влажнели, будто из них были готовы излиться слезы. Но тут же, секундой спустя, они возвращались в прежнее состояние.
Я видела эти глаза тысячи и тысячи раз и всякий раз удивлялась, а порой и пугалась их изменению. Если она чем‑то была недовольна, по ее непроницаемому лицу пробегала тень. Если она радовалась, лицо не двигалось, но светлело до такой степени, как будто кто‑то подсвечивает его изнутри. С годами, когда я обучилась тому, чему она меня учила, я стала понимать ее состояние. А тогда, в тот далекий вечер, я следила за ее темнеющими глазами и пыталась предугадать, как она поступит с тем человеком, о котором ей говорила Агаповна.
Надо сказать, что Астафьюшка была хорошей травницей и кое‑чему была обучена. Это теперь можно купить в аптеках всякого разнотравья, а тогда за травой бегали к знахарю или травнице. Травница отличается от мастера тем, что все ее знание состоит в травах и корнях. Травники редко лечат заговорами и молитвами. Они вовремя и как нужно соберут и запасут разнотравье, заранее принимая заказы от больных и мастеровых, у которых нет времени на сбор трав. Травники знакомы со многими знахарями, колдунами и мастеровыми. Их ценят и уважают, ведь без хорошего травника – никуда. Вот такой знатной травницей была наша Астафьюшка, царствие ей ныне небесное.
Надо ли говорить, что травники в курсе многих дел, их новостям можно доверять, ведь новости эти у них от мастеровых, которые приезжают к ним за лесным и полевым лекарством. Так вот, одну из таких новостей Астафья принесла моей бабушке.Приходил к ней колдун, который много похвалялся своим умением и просил у Астафьи трилистник, волчью сныть и ведьмины глаза. Травы эти редкие, но у нее они были. Астафья сказала Федоту (так звали заезжего колдуна), что трилистник и волчья сныть, да и ведьмины глаза, конечно же, есть, но только брала она эти травки для Степановой Евдокии, и поскольку все это уже обещано, то и дать она Федоту их никак не может.Услышав отказ, Федот стал просить Астафью уступить ему все три травы за выгодную цену, мол, все у него есть для задуманного дела: и зубы черной крысы, и лапки ворона, и жабий череп и даже свеча, сделанная из сала умершего младенца. В общем, он просил, а она ни в какую, уж больно дорожила она дружбой с Евдокией и не хотела быть перед нею брехуньей. Тогда мужик стал надсмехаться над родом Степановых. Он говорил, что если кто брехуны, так это сами Степановы, и что их роду далеко до рода Коврижных. «Я если захочу, как прутик, хребет Евдохе сломаю и на коленки у сортира поставлю сторожить свое говно. А если она такая царица, то пущай найдет меня и плясать заставит, не то я сам ее вприсядку пущу посреди храма». Федот достал кошель и сказал: «Если денег мало, то пойдем, я еще дам денег». Но и тогда, после этих слов, травница не отдала ему бабушкину траву. И вот, последнее, что Астафья помнит, это то, как колдун дунул ей прямо в лицо, а к вечеру она пришла в себя и обнаружила пропажу трав и корней.На этих словах бабушкина подруга стала вытирать глаза платком, но я не смотрела на плачущую Астафью, я глядела на свою бабушку. Лицо ее то серело, то бледнело. Зрачки глаз стали такими большими, что они полностью скрыли радужку глаз. В комнате стало пронзительно тихо. Я увидела, как бабушкины пальцы стали едва подрагивать, а затем стали дробно стучать по столу, медленно передвигаясь, будто она что‑то искала на льняной скатерти. «Я вижу его! – сказала она. – Он остановился в Сосновке, это дом с краю. Он квартирует у одного мужика. Сейчас он ест рыбу». Тут бабушка медленно вытянула руки и зашептала:На восточной стороне поле,