Ершов Юрий Михайлович, доктор филологических наук, декан факультета журналистики Томского государственного университета
Если для одних субъектов коммуникации рамки допустимого расширяются, то для других, в частности, профессиональных и гражданских публицистов явно сужаются.
С принятием в 2002 году закона "О противодействии экстремистской деятельности" и внесении изменений и дополнений в законодательные акты Российской Федерации правоохранительные органы получили инструмент борьбы с любым инакомыслием. Под действие статьи 282 "Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства" подпадают резкие высказывания, размещенные в блогосфере, поскольку в таком случае считается, что они сделаны публично. После принятия 282-ой статьи публицистика с ее вековыми традициями в нашей стране лишилась своей легитимности, потому что любое радикальное высказывание кого-то может оскорбить. Статья 282-я направлена не столько на борьбу с ксенофобией, сколько на защиту власти от оппозиции. И в этом качестве она ассоциируется с печально известной 58-ой статьей, по которой контрреволюционером или антисоветчиком в СССР можно было объявить почти любого.
Есть ещё одна существенная помеха выражения авторской позиции в публицистике (сегодня правильнее говорить не о публицистике в СМИ, а о публичном пространстве в сети Интернет).
Авторская позиция ? это мировоззренческая категория, которую можно определить как понимание (истолкование) автором поставленных в произведении жизненных проблем. И сегодня, надо признать, сама категория выглядит как анахронизм из ушедшей эпохи большой публицистики, когда медиадискурс был образован развертыванием выстраданных позиций, за которые некоторые авторы готовы были и умереть, а читающая публика все это горячо обсуждала. Сегодня даже авторство выглядит как ускользающая категория, когда журналист не является главной фигурой в медийных процессах. Над ним есть продюсер, отвечающий за информационный продукт, и команда ресечеров, архивариусов, редакторов, дизайнеров, специалистов по продвижению и проч. И даже если блогер-стотысячник публикует в сети свой пост, это не значит, что он его и сотворил. Наверняка за ним, как за брендом компании, стоит целый коллектив тех же контент-менеджеров и упаковщиков продукта.
Размывание категории авторства связано, в первую очередь, с очередной победой торгового направления в отечественной журналистике. Модель журналистики как обслуживания заказчика и патрон-клиентских отношений возобладала, загнав социальную журналистику на периферию национальной медиасистемы. А в коммерческой журналистике, как и в рекламе, автор вообще не играет роли и ему не полагается иметь не то что позицию, но даже и свою точку зрения. С 1990-х годов выросло целое поколение журналистов, которые понимают свою работу исключительно как угадывание желаний начальства и донесение официального мнения до массовой аудитории. Неудивительно, что современные школьники и студенты затрудняются обосновать в публичном пространстве свою позицию.
Они ригидны: стараются не иметь никакой позиции и оттянуть принятие важного решения. Ни в школе, ни в вузе их не учили полемизировать и отстаивать свою правоту. В телевизоре же побеждает нынче тот, кто перекричит всех в ток-шоу или, как недавно телеведущий Андрей Норкин, вытолкнет взашей своего оппонента из зала, обозвав его бараном [5] .
Когда наличие авторской позиции провоцирует риск уголовного преследования или же она вытесняется сервисными моделями журналистики и продюсированием маркетинговых продуктов на потребу обывателей, информационное пространство приобретает вид случайным образом сложенной картинки калейдоскопа, которая не имеет ни общественных смыслов, ни социальных последствий. Читатель не может из этих цветных стекляшек получить картину мира, и это, собственно, есть дисфункция авторской журналистики.
Семилет Тамара Алексеевна, доктор философских наук, профессор кафедры теории и практики журналистики Алтайского государственного университета
В продолжение темы утраты авторства: сегодня в сфере массовой коммуникации резко качественно меняются сами средства массовой коммуникации, меняется статус автора в современном информационном пространстве, изменилось содержание самого понятия "авторство" в масс-медиа, меняются запросы работодателей к профессиональному журналистскому образованию [22] .
Все это обусловливает кризис современной, по крайней мере, отечественной, журналистики и журналистской профессии. Суть кризиса выражается в нескольких актуальных трендах медийной ситуации, которые связаны с трудностями в реализации журналистской субъектности.
Первое. Становится невостребованной главная черта журналистской профессии творчество (и словесное, литературное, и художественно-изобразительное). Творческая деятельность журналиста трансформируется под натиском цифровых технологий: теперь в профессии журналиста работа с текстом или образным рядом уходит на второй план. На первом же плане оказываются менеджерские заботы, занятие организаторской работой с читателями, партнерами, работа по привлечению аудитории и партнеров. В результате главными оказываются не те журналисты, которые обладают знаниями и творческим потенциалом создания текста или видеопродукции, а те, которые хорошо общаются, ориентируются в социальных сетях, умеют исследовать контент пользователей.
Второе. Журналист утрачивает субъектность в формировании контента: он вынужден писать, говорить и снимать не то, что считает в силу своей образованности, эрудиции, социальной и нравственной чуткости общественно важным и актуальным, а откликаться на то, что получило всплеск интереса в блогосфере в широком смысле этого термина. Субъектность в постановке проблем и выделении доминантных тем публичного обсуждения буквально "уплывает" в безликий и безмерный океан пользователей: поистине "смерть авторства в журналистике".
Третье. Уходит авторская синергия в изготовлении журналистского продукта как результата творческого сотрудничества ярких, компетентных, социально ответственных субъектов. Мнение, что "гармоничный, очень красивый, сбалансированный, взвешенный продукт" сегодня никому не нужен, что потребители ждут и требуют лишь "синхронного освещения событий, то есть фактически все время онлайн" [14] , отражает горькую правду о современном социуме и массовом потребителе.
Четвертое. Специалисты констатируют "отход от единоличной диктатуры редактора по всем направлениям деятельности (повестка, структура, стиль, жанры, процессы, продукт)" [11] , то есть конечный продукт формируется не по авторскому замыслу редактора, а по соображениям технической и коммерческой целесообразности.
Пятое. "Универсальный журналист" - понятие, которое выражает отказ от специализации и профессионализма в пользу универсальности и дилетантизма. От современного журналиста требуется самому снять или написать материал, придать соответствующую "товарную" форму, самому публиковать, рекламировать и продавать медиапродукт. Конечно же, собственно журналистское авторство и субъектность (анализ, интерпретация, оценка социальной или нравственной значимости события) в такой ситуации резко истощаются.
Шестое. Об утрате авторства и журналистской субъектности в массовой коммуникации свидетельствует и тенденция автоматизации и роботизации в СМИ. Составление новостей спорта, погоды, финансов и недвижимости сегодня полностью или частично автоматизировано. Эти технологии очень быстро развиваются, и прогноз экспертов таков, что к 2020 году произойдёт полная роботизация той части журналистики, которая не завязана на эмоциях, высказывании позиции и/или юморе [15] ; [13] . Кен Доктор выразил эту тенденцию в категоричной форме: "Нет больше спора, кто важнее: человек или машина. Используйте технологии" [9] .
В механической, клиповой, новостной, дилетантской, безликой, бизнесцентристской журналистике выносятся за скобки, во-первых, миссия журналистской профессии - просвещать население, давать объективную, релевантную действительности картину мира, вскрывать "язвы" общества, активизировать население на их устранение, во-вторых, искомая позиция "журналист - лидер мнения" и, в-третьих, принцип социальной ответственности журналиста за то, чтобы публикация производила соответствующий нравственный и эмоционально-ориентирующий эффект.
Кто бы мог предположить, что мем "смерть автора" приобретет наряду с известным постмодернистским еще и такие значения. Утрата авторской субъектности в журналистике и всей массовой коммуникации в целом - явно негативный и тревожный тренд современной социокультурной ситуации.
Горин Дмитрий Геннадьеввич, доктор философских наук, профессор кафедры политологии и социологии Российского экономического университета им. Г.В. Плеханова
Субъектность в современной массовой коммуникации, на мой взгляд, не утрачивается, а принципиально меняется. Поэтому в новых условиях её необходимо переопределить заново.
Теория коммуникации изначально не включала в себя проблему субъектности, она о другом - о технологиях, структуре, средствах, процессах обмена информацией. Проблематика субъектности развивалась в рамках иных направлений, связанных, в частности, с диалогичностью. Поэтому когда говорят, что мы потеряли субъектность, как только термин "коммуникация" вытеснил понятие "диалога", в этом есть некоторый смысл. Однако коммуникация и диалог - не одно и то же. Субъектность определялась в связи с диалогическим противопоставлением "Я" - "другой", которое имеет глубокий онтологический смысл. Позволю себе напомнить, что у М.М. Бахтина каждая сторона диалога причастна бытию со своего уникального времени-места, которое всегда определяется по отношению к "другому" как "вненаходимость". "Избыточность видения" по отношению к "другому" оборачивается недостатком видения себя самого без "другого". Этот "избыток другого" и является исходной основой диалога, в котором проявляется субъектность как результат обретения определенной независимости по отношению к своей локализации. Иными словами, субъектность возникает из преодоления раздвоенности между внутренним и внешним, между сферой присутствия и сферой значения. Или в терминологии М.М. Бахтина, между "автором" и "героем" - между мышлением и действием [3] . Именно эта раздвоенность субъекта, а не его противопоставленность миру объектов (по принципу "субъективное/объективное") оказывается принципиальной. Никакое "Я" в этом смысле невозможно без "Другого" - не как конкретного "другого" человека, а как обобщенного "Другого". Проблематика субъектности достаточно глубока и существуют сложности ее перевода на язык современной теории коммуникаций.
Но такой перевод необходимо сделать. Диалогичность, авторство, субъектность никуда не исчезли, изменились пространство наших взаимодействий, технологии, среда. Но не только. Фундаментальность переживаемых нами изменений проявляется в переплетении коммуникационных аспектов с экономическими и культурными. Например, П. Вирно вслед за М. Хайдеггером говорит о реабилитации "болтовни" и "любопытства", которые активно заполняют медиапространство. Реабилитацию нереференциальных форм языка он связывает с экономикой постфордизма, в условиях которой даже самая неквалифицированная рабочая сила становится интеллектуальной, поскольку наделяется когнитивными и коммуникативными компетенциями [6] . Сегодня "массовая интеллектуальность" создается "множеством" простых говорящих - не экспертов и даже не эрудитов, но имеющих голос, способность абстрактно мыслить и склонность к саморефлексии. Если в этой "болтовне" отсутствует диалог, то будет наблюдаться утрата субъектности, кризис авторства и размывание профессии журналиста.
Возможно, для нового понимания субъектности применимы понятия "коммуникативный разум", "мудрость толпы", "коммуникативное множество". Например, сегодня реализуются интерактивные проекты, позволяющие интегрировать многообразные децентрализованные "локальные знания". В наиболее удачных из этих проектов вполне очевидно проявляются новые механизмы коллективных действий, основанных на субъектности сообществ. Субъектность обретается в результате новой формы диалога/полилога, которая появляется в интерактивном медиапространстве - не всегда, а при определенных условиях. Классическим примером является создававшаяся "снизу" публичная история Бьютауна - старого английского рабочего полиэтничного района. Проект позволил открыть многочисленные индивидуальные истории и вписать их в историю сообщества. В результате Бьютаун обретал коллективную субъектность, которая проявлялась в сферах совместного образования, выставочной деятельности, издания литературы и т.п. [25, p.301] .
"Коммуникативный разум" - понятие, которое вводит Ю. Хабермас с целью реабилитации рациональности в условиях высокой модерности. Полемизируя с радикальными критиками разума, он описывает переход от индивидуального к коммуникативному разуму. Следует заметить, что речь идет о новом явлении: раньше мышление определялось как деятельность уединенная, отделяющая мыслящего субъекта от себе подобных. Как любое новое явление, коммуникативный разум развивается непросто, и Ю. Хабермас предупреждает о "тайной иронии истории", проявляющейся в этом развитии: "коммуникативный потенциал разума должен сначала стать свободным, воплотиться в структурах современных жизненных миров". В противном случае, "коммуникативный потенциал разума одновременно развивается и искажается", порождая весьма тревожные следствия [23, с.325] . Коммуникативный разум генерируется виртуальным "множеством", далеко не всегда имеющим нормативно-ценностную и морально-этическую определенность. Если коллективный интеллект не будет проявлять себя в публичной сфере - в пространстве, где люди вступают в диалог и заботятся о конкретных общих делах, - то он может стать объектом манипуляции и создавать серьезные риски.