Пространство субъектных зон "Свои" и "Чужие" как феномен политического сознания персонажей (на материале кинотекста "Холодное лето пятьдесят третьего")
Иванов Дмитрий Игоревич, кандидат филологических наук, доцент, профессор Института русского языка, Сианьский университет иностранных языков
АННОТАЦИЯ
В статье на основе авторской модели изучения кинотекста, базирующейся на оригинальной теории когнитивно-прагматических программ (КПП), исследуется субъектная среда фильма «Холодное лето пятьдесят третьего». Субъектная среда кинотекста сегментируется на отдельные зоны с помощью политических маркеров. Особенности субъектной зоны «Свои» в целом зависят от функционирования базовой партийноидеологической КПП, которая, с одной стороны, находится в постоянном поиске новых реальных/потенциальных врагов, с другой же, используя свой мощный мифологический потенциал как инструмент манипулятивного воздействия на сознание масс, продолжает активный поиск / «вербовку» новых адептов. Отношения в идеологически маркированной зоне «Свои» (определяющий маркер -- «товарищ») построены не на искренности, честности и взаимном уважении, а на том, насколько слова и поступки «товарища» соответствуют установкам доминирующей КПП. Нормой оказываются скрытый конфликт и взаимная манипуляция. Внешний субъектно-ролевой статус личности нестабилен, зависит от установленного соответствия программе. По сути, каждый советский человек наделяется двойственным статусом (потенциальный «враг» / «товарищ»).
Субъектно-ролевая зона «Чужие» складывается из двух со-противопоставленных групп: идеологические враги КПП (на основе маркеров «политический заключенный» / «враг народа») и уголовно-криминальные враги КПП (на основе маркеров «уголовник» / «урка»). Даже после физической изоляции «чужеродного» субъекта система продолжает проводить «когнитивную адаптацию» его сознания, поэтому в поиске новых инструментов и способов контроля сознания идеологического врага делает ставку на уголовно-криминальную среду. Система-источник и ее «криминальный» вариант обладают общими принципами моделирования и единой целевой направленностью (подавление, подчинение, манипуляция, когнитивная перекодировка сознания субъекта, который воспринимается самой программой как источник реальной/потенциальной опасности), используют схожие деструктивные инструментальные стратегии и имеют общего условного «врага».
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: кинотексты; когнитивная лингвистика; субъектно-ролевые зоны; политический дискурс; российское киноискусство; кинофильмы; киногерои; свой -- чужой.
D. I Ivanov
Xi'an International Studies University
The Space of the Subject Zones “Own” and “Alien”
as a Phenomenon of Political Consciousness of Characters
(Based on «The Cold Summer of 1953» Screenplay)
ABSTRACT. This article considers the subject environment of the film “The Cold Summer of1953” using the author's model of investigation of the text of a film based on the original theory of cognitive-pragmatic programs (CPPs). The subject environment of the screenplay is segmented into separate zones with the help ofpolitical markers. The peculiarities of the subject zone “Own ” depend on the functioning of the basic partisan-ideological CPP, which, on the one hand, is in constant search for new real / potential enemies, and, on the other hand, is ever using its powerful mythological potential as a toolfor manipulating the mass consciousness, and continues active search for / "recruitment" of new adepts. The relations within the ideologically marked zone “Own ” (the determining marker -- “Comrade ”) are not built on sincerity, honesty, and mutual respect, but on the way the words and actions of the “comrade ” correspond to the requirements of the dominant CPP. Hidden conflict and mutual manipulation turn out to be quite normal. The external subject-role status of the person is unstable and depends on the degree of compliance with the program. Actually, every Soviet person is endowed with a dual status (potential “enemy” / “comrade”).
The subject-role zone “Alien ” is made up of two mutually opposed groups: ideological enemies of the CPP (via the markers “political prisoner” / “enemy of the people”) and criminal enemies of the CPP (via the markers “criminal” / “scum”). Even after physical isolation of the “alien ” subject, the system continues to carry out the “cognitive adaptation ” of their consciousness. That is why, in search of new tools and ways to control the consciousness of the ideological enemy, the state system relies on the criminal environment. The source system and its “criminal” variant have common principles of modeling and target orientation (suppression, subordination, manipulation, cognitive recoding of the subject's consciousness, who is treated by the program itself as a source of real / potential danger), and use similar destructive instrumental strategies and have a common conventional “enemy”.
KEYWORDS: screenplays; cognitive linguistics; subject-role zones; political discourse; Russian cinema art; films; cinema characters; own -- alien.
ВВЕДЕНИЕ
Кинотекст (семиотическое обозначение продукта киноискусства), будучи синтетическим образованием, может быть исследован с самых различных сторон: сюжет, ключевые кадры и планы, динамика пластических форм, само сообщение и т. д. Поскольку в гетерогенном языке кино «не существует кода, состоящего из узнаваемых и выделяемых единиц и способов их организации, который являлся бы общим для всех фильмов» [Слышкин, Ефремова 2004: 17], актуальны попытки предложить такое понимание кинотекста, которое отражало бы не отдельные жанровые или структурные особенности, а его концептуально-смысловое ядро. Это тем более важно, что «кино, как художественный феномен, <...> репрезентирует и целостность высшего порядка -- духовную культуру, его породившую» [Лубашова 2008: 228], является носителем трансформированных, но узнаваемых социокультурных смыслов, в том числе так называемых «ментальных репрезентаций» (устойчивых социокультурных представлений в сознании человека). Данные смыслы настолько значимы, что уместно сравнение (пусть и весьма условное): «...кинематограф, как и социология, играет роль инструмента самопознания и самосовершенствования общества»
[Мкртычева 2012: 113]. Сказанное в полной мере относится и к политическому сознанию (идет ли речь об изображающем авторе или изображаемой эпохе), но предварительно необходимо кратко пояснить, как связаны когниция (познание в широком смысле), по-
литическое сознание (и политическая идеология) и текст искусства.
По точному выражению Т. ван Дейка, «познание -- это „интерфейс" между дискурсом и обществом» [Дейк 2013: 15], что делает логичным, например, исследование «дискурсивного воспроизводства злоупотребления властью» [Дейк 2013: 18] или когнитивной функциональности идеологий, управляющих социокультурными знаниями и идеосферой различных социальных групп. Поэтому важнейшей системообразующей чертой политического дискурса является «не его формально-языковая или функционально-жанровая сторона, а его содержательное наполнение» [Лю Хун 2017: 32], т. е. элементы политического сознания (политические знания, взгляды, установки). Эвристично в данном контексте широкое, не институциональное, понимание политического дискурса как «совокупности дискурсивных практик, идентифицирующих участников политического дискурса как таковых или формирующих конкретную тематику политической коммуникации» [Баранов 2003: 245--246].
Широкий «содержательный» подход дает возможность «оперировать понятием „политический дискурс" при анализе любого речевого акта, в котором затрагиваются (прямо или опосредованно) „элементы политического сознания": как дружеской беседы о политике или политически окрашенных комментариев интернет-пользователей, так, например, и стихотворения А. С. Пушкина „К Чаадаеву" или поэме А. А. Блока „Двенадцать"» [Лю Хун 2017: 32]. В подобном случае «между политическим компонентом содержания текста и его собственно художественной стороной складываются сложные отношения, имеющие черты комплементар- ности и глубинной интеграции» [Лю Хун 2017: 34]. кинотекст когнитивная лингвистика киногерои
Главной целью, конституирующей сущность политического дискурса, «является борьба за власть, а значит, овладение ею, сохранение, осуществление, стабилизация и перераспределение» [Шейгал 2000: 35]. Соответственно «интенция борьбы за власть как специфическая характеристика политического дискурса создает предпосылки для реализации в нем манипулятивного воздействия» [Михалева 2009: 34] -- уже просто в силу «узаконенности» в нем субъективной ангажированности и ценностных трансформаций, так или иначе направленных на агрессивное вытеснение, подмену мнений и самой точки зрения реципиента идеологией, центрирующей данный дискурс.
Когнитивно-дискурсивный (когнитивнокоммуникативный) план исследования позволяет увидеть воплощенное в том или ином тексте политическое сознание с гораздо большей мерой глубинного соответствия объекту анализа, нежели собственно «политологическое» понимание, поэтому предлагаемое в данной статье моделирование субъектной среды кинотекста базируется на достижениях когнитивных наук в их социокультурном измерении. Базовой теорией анализа является оригинальная авторская концепция когнитивно-прагматических программ (КПП), разработанная нами в ряде работ. КПП -- это «опорная система когнитивно-прагматических установок (КПУ) (целевых, самоидентификационных (ролевых), инструментальных, оценочно-результативных), формирующаяся в пространстве когнитивного сознания отдельной личности / определенной социальной группы / нации / народа и выступающая в качестве концептуальной матрицы различной осмысленной деятельности, в том числе текстовой. Концепция КПП <...> исходит из целенаправленной „программируемости" любой содержательной человеческой деятельности, которую можно семиотически прочесть как текст, и этим сводит воедино семиотический, когнитивный и „личностный" (от сознания художника до сознания его персонажей) планы анализа» [Иванов, Лакербай 2020: 49].
Не останавливаясь на типологии кинотекстов с точки зрения доминирующей КПП [см.: Иванов 2019], мы обозначим лишь общий критерий выбора. Известный фильм А. Прошкина «Холодное лето пятьдесят третьего» (1987), художественно-игровой по жанру, с полным правом можно назвать идеологическим по типу воплощаемого сознания, по характеристикам субъектной среды. Картина раскрывает драму нашего недавнего прошлого с помощью реконструкции целостного в своей парадоксальности политического сознания человека сталинской эпохи; внешнее, условно-приключенческое, сюжетное действие имеет когнитивные мотивировки, составляющие концептуальносмысловое ядро кинотекста.
ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ МАРКЕРЫ
Исходя из очевидной возможности сложного взаимопроникновения политического и художественного дискурсов, мы согласны с утверждением, что «политическая идея может реализовываться в пространстве художественного произведения на любом уровне», а не только «в ригидной, неразрывной связи с определенными персонажами» [Сунь Юйхуа 2017: 49]. Так, целый комплекс идентификационных политических маркеров формирует общее дискурсивно-контекстуальное пространство кинотекста: от названия фильма и имен партийных вождей до политически оформленных статусов и ролей субъектов сюжетного действия.
Уже название фильма -- это и особый тип идентификационного политического маркера, и общая концептуальная формула кинотекста. Первая его часть («пятьдесят третий год») отсылает к историческому контексту, вторая («холодное лето») -- к аксиологическому. Специфика семантического взаимодействия этих компонентов основана на принципах: а) смешения реального (конкретные исторические факты и события) и мифологического (искаженные множественные, противоречащие друг другу проекции конкретных исторических фактов); б) частич- ного/полного неразличения истины и лжи, добра и зла, ужаса и радости (восторга), страха и надежды, веры и безверия, конструктивного патриотизма и тотального фанатизма; в) расслоения и разрушения «сущностного я» советского человека путем его «растворения» в пространстве ложных, искусственно созданных симулятивных самоидентификаций (деструктивных -- изменник родины, политический заключенный, враг народа, троцкист-утопист, вредитель, чужеродный элемент, фашистский выкормыш, и т. д.; конструктивных -- комсомолец, коммунист, передовик производства, ударник труда, герой социалистического труда, герой пятилетки, стахановец и т. д.).
Смерть И. Сталина и последовавшие вскоре события (амнистия заключенных ГУЛАГа, «разоблачение» Л. Берии) вызвали в обществе мощную, но неоднозначную интеллектуально-психологическую реакцию, в которой в разных комбинациях сочетаются горе, страх, растерянность, скорбь («холод») и робкая, почти фантастическая надежда («лето»). Показательны в этом плане, например, диалог участкового Манкова с капитаном рейда Фадеичем («Манков: Кореша позавчера похоронил. Воевали вместе. Фадеич: Скончался от ран? Манков: Урки зарезали... в подъезде... с дежурства шел. Форму взяли, наган -- магазин грабанули -- суки! С пальбой! Это они так амнистию празднуют <...> Фадеич: А какая амнистия- то? Манков: Ну весной -- после смерти товарища Сталина -- уголовникам же амнистия была. Берия дал. Я тогда ничего понять не мог -- у народа такое горе, а всех урок на свободу. Органы с ног сбились. Кровью захлебываемся, мать твою!..») или диалог двух ссыльных («Н. П. Старобогатов (Копа- лыч): Сережа, Берия Лаврентий Павлович -- враг народа. Я не шучу -- честное слово.
<.> С. Басаргин (Лузга): Думай -- что ты несешь. Н. П. Старобогатов (Копалыч): Клянусь, Сережа <.> Вы представляете, что это такое. Ведь это давно было ясно <.> Ведь столько невиновных. С. Басаргин (Лузга): Нет. Сказки. Не может быть»).
«Невиновность» -- понятие в рамках эпохи совершенно условное: «Принадлежность жертв террора к той или иной группе носила для машины террора важный, но второстепенный характер. Его цель <.> направлялась на все общество, на создание в нем специфической атмосферы» [Ахие- зер 1999: 85].