Для характеристики субъектной среды кинотекста важно, что советский человек всё еще мифологически «заворожен» идеальной (утопической) моделью социалистического мироустройства, а его когнитивно-ментальное сознание искажено десятилетиями покорности, слепой веры и тотального страха. Как подчеркивал Э. Кассирер, «политические мифы действуют так же, как змея, парализующая кролика перед тем, как атаковать его. Люди <.> побеждены и покорены еще до того, как оказываются способными осознать, что же на самом деле произошло» [Кассирер 1990: 58].
Простые люди в этих условиях -- всего лишь расходный материал, сырье, необходимое для продолжения тотальной войны, чудовищный смысл которой раскрывает сцена избиения уголовником Мухой политического заключенного Лузги («Муха: А, враги народа -- троцкисты-утописты -- вредители. То-то, я гляжу, хари гнусные (бьет Лузгу головой в лицо, Лузга падает. Муха бьет его ногами) (переходит на крик) Родину не любишь, да!.»). Объективность обвинения несущественна: все, кто сидел в лагерях по так называемой политической 58-й статье, в массовом сознании автоматически становились «троцкистами-утопистами», «вредителями», «предателями родины», шпионами иностранных разведок.
Введение в пространство кинотекста двух опорных прецедентно-персонифицированных маркеров: «И. Сталин» и «Л. Троцкий» (при всей значимости маркера «Л. Берия», он производен от маркера «И. Сталин») -- обусловлено стремлением креативного субъекта (создателей кинотекста) вскрыть противоречивую, деструктивную, агрессивно-конфликтную внутреннюю природу доминирующей КПП. Каждый из представленных маркеров выглядит как условно самостоятельный оппозиционный концептуально-идеологический блок, формирующийся в структуре КПП и внешне раскалывающий ее на два противоборствующих сектора. Однако обе вербализованные в пространстве кинотекста версии большевизма («сталинизм» и «троцкизм») имеют общий источник порождения (доминирующая КПП), в основе которого лежит принцип тотального революционного реакционизма (перманентный поиск / уничтожение реального / абстрактного противника). Эта КПП «живет», пока есть с чем «бороться». Когда условно реальный противник исчезает, она через субъектов-посредников (политического лидера -- Сталин, Троцкий, Берия -- и рядовых членов партии) начинает создавать искусственные очаги противостояния. В аморальной по своей природе внутриполитической «войне» с народом сталинский тоталитаризм уничтожает всех своих явных / скрытых / возможных «врагов», а инструментами в этой борьбе становятся -- в том числе -- криминальные элементы.
Субъектная среда кинотекста сегментируется на отдельные (но взаимосвязанные) зоны с помощью особого разряда политических (идеологических) маркеров, которые можно обозначить как статусно-ролевые. Это система концептуальных кодов, позволяющих определить статус и роль персонажа в пространстве кинотекста, а также выявить сами принципы организации субъектной среды, механизмы ее сегментации, статикодинамические особенности и причины (условия) изменения статуса субъектных-ролевых групп / отдельных субъектов.
СУБЪЕКТНАЯ ЗОНА «СВОИ»
Ведущую роль в сегментации субъектного пространства кинотекста играет маркер «товарищ», который маркирует особую субъектную зону -- «Свои». Его семантическая насыщенность одновременно велика и вариативна (контекстуальна). Так, когда участковый Манков с лодки приветствует Фадеича («Привет товарищу, капитану рейда»), а тот отвечает покачиванием руки, перед нами встреча двух «товарищей», статус которых признан самой «системой». «Товарищ» здесь -- это субъект, сознание и модель поведения которого полностью соответствуют доминирующей КПП. В другой же сцене (вечером после боя С. Басаргин (Лузга) и Фадеич сидят за столом. Лидия Матвеевна наливает Лузге чай. Лузга достает ложку и раскалывает кусок сахара. «Фадеич: Сильно тебя... Здорово задело. (обращается к Лидии Матвеевне) Покрепче, покрепче ему чай наливай. Давно такое белое не надевал. Слушай, Лузга. Ой, как тебя. товарищ. Вот тебя там спросят: как, мол, все было? А ты возьми и скажи: я, дорогие товарищи, выполнял указания капитана рейда.») статусный «товарищ» Фадеич ситуативно наделяет этим статусом ссыльного «врага народа», спасшего деревню от бандитов, и это означает не переход Лузги в зону «Свои», но некую возможность такого перехода в случае стечения определенных обстоятельств.
Зона «Свои» включает три взаимосвязанные субъектно-ролевые группы: 1) представители закона (две субъектно-ролевые инкарнации: начальник милиции Дмитрюк и участковый Манков); 2) гражданские должностные лица (управляющий факторией И. Зотов и капитан рейда Фадеич); 3) гражданские лица, не имеющие официальных должностей (Лидия Матвеевна, Шура, жена и сын Н. П. Старобогатова и др.).
Пространство зоны предельно динамизировано, границы пластичны и проницаемы. Эта особенность определяется спецификой функционирования базовой партийноидеологической КПП, которая, с одной стороны, находится в постоянном поиске новых реальных/потенциальных врагов (устраняя их, она обеспечивает «безопасное» продолжение своего жизненного цикла), с другой же, используя свой мощный мифологический потенциал как инструмент манипулятивного воздействия на сознание масс, продолжает активный поиск / «вербовку» новых адептов. Попав в зону «Свои», они проходят адаптацию, «встраиваются» в коллективную идеологическую систему, становясь носителями КПП, пропагандистами, доносчиками, осведомителями (бдительный «товарищ» пытается «под дверью» подслушать, о чем будет говорить С. Басаргин (Лузга) с семьей репрессированного).
Статус субъектных единиц зоны крайне нестабилен, насколько бы верными «товарищами» они ни были. Так, капитан рейда Фадеич переживает очень неприятные минуты, чувствуя угрозу изменения своего статуса, когда Манков рассказывает ему, как они с Дмитрюком жгли портреты Берии. Верный адепт КПП, блокирующей его аналитические способности, Фадеич настолько парализован страхом, что впадает в своеобразный транс: глаза широко раскрыты, лицо словно деревенеет. И говорит («Дмитрюк -- враг народа») как будто не живой человек, а своеобразная субъектно-механическая форма воплощения самой программы: голос механически безэмоционален, монотонен и не принадлежит говорящему. Попытка Манкова вырвать из журнала портрет Берии вызывает моментальное инстинктивно-автоматическое движение: Фадеич механически вскакивает и обеими руками хватает руку Манкова (лицо при этом начинает подрагивать, а взгляд остается неподвижным). Фадеич смотрит и не видит, слушает и не слышит, хотя Манков доводит до него надежность источника информации («Манков: Ночью по радио сообщение было <...> Фадеич: Нет... (со страхом хватает руку Майкова) Я не оповещен. Манков: Я тебя оповестил. Фадеич: А по инструкции -- кто имеет право портреты уничтожать?») -- потому что в данный момент «мыслит», «говорит» и действует не живой человек, а защищающая себя КПП. Пока новая информация не подтверждена официально, Фадеич-система выступает для самого себя как защитник КПП и потенциальный обвинитель и Дмит- рюка, и Манкова (их официальный статус в этот момент в сознании Фадеича как бы зыблется вместе с его собственным статусом: была ли «инструкция»? не «враги ли народа» Дмитрюк и Манков? а может, это провокация, проверка, не является ли он сам скрытым «врагом народа»?).
Отношения в идеологически маркированной зоне «Свои» построены не на искренности, честности и взаимном уважении, а на том, насколько слова и поступки «товарища» соответствуют установкам доминирующей КПП. Даже одно неосторожное слово, потенциально дискредитирующее КПП, порождает мгновенную негативную реакцию (подозрительность, страх, ненависть, агрессию), а друг и «товарищ» может моментально стать врагом. И если, например, «свой» Фадеич для Манкова не опасен (страх Фаде- ича направлен на себя), то скользкий управляющий факторией И. Зотов -- другое дело. Он поднимает и прячет в карман вырванный из журнала и смятый Манковым портрет Берии (потенциальная улика), после чего начинается настоящая «игра нервов» («И. Зотов: Привез? (Манков держит в руках машинку для стрижки волос. Зотов пытается взять ее. Манков медленно отводит руку в сторону. Манков поднимает руку с машинкой вверх. При этом Манков и Зотов начинают смеяться. Зотов пытается дотянуться до машинки) И. Зотов: Ну, давай. (Манков смеется еще сильнее) И. Зотов: Ну, я же не достану. Ты же здоровый. Манков: Не достанешь.»). Это мимический и пластический (жестовый) поединок почти без слов, где показателем истинного (негативного) отношения к собеседнику и к происходящему в целом является смех. После того как Манков в ответ на провокации И. Зотова решает сказать ему о своей осведомленности («А ты бдительный мужик <.> И в кармане у тебя сильный факт.»), характер игры изменяется. Место смеха занимают скрытые угрозы («Манков: Ну, ты же знаешь, как эту бумажку использовать?.. И. Зотов: Да уж, не растеряюсь. Манков: Вот и я знаю.»).
Скрытый конфликт и взаимная манипуляция оказываются нормой в данной субъектной зоне, поскольку доминирующая КПП является мощным инструментом как «инстинкта самосохранения», так и самооправдания. Выразительна сцена, рисующая механизм действия последнего, -- встреча вышедшего на свободу С. Басаргина (Лузги) с семьей погибшего в бою с уголовниками Н. С. Старобогатова (Копалыча).
Специфика их семейной ситуации состоит в том, что у них был предоставленный властью «выбор»: отречься от близкого человека, разорвать с ним все связи, признать справедливость предъявленных ему обвинений -- или рискнуть поддержать его, пытаться доказать его невиновность. Но, даже проявив «классовую и идеологическую сознательность», родственник «врага народа» всё равно попадает под пристальное наблюдение других «рядовых» носителей программы. Он должен постоянно доказывать свою преданность «системе», в результате чего постепенно перестает верить даже самому себе, так как главным принципом его существования становится страх, в котором и ощущение своего предательства, и страх за свою жизнь. В итоге чувство собственной безопасности у морально и психологически затравленного родственника «врага народа» (и при этом, не забудем, носителя КПП) отождествляется с инстинктом самосохранения самой системы.
Вот почему так мучителен для жены и сына Н. П. Старобогатова диалог с С. Басаргиным: «Сын: Вы считаете, мы должны были пойти вслед за ним и исчезнуть. Как вы можете судить нас. Пришла записка. Тайная. Он требовал отречься. Я хотел, я собирался писать -- Сталину, конечно. Вот. Но мама удержала. Мама решила, что он там лучше знает, как надо. Ведь ничего не было известно: почему? За что? Говорили что-то чудовищное. Мы, конечно, не верили, но. Так много людей только пропадало <.> Скажите, он невиновен? С. Басаргин: Нет.».
В мучительных самооправданиях семьи и коротком слове «нет» проявляется вся глубина исковерканности человеческого сознания. Слово «нет» произносит бывший политический заключенный, сумевший сохранить внутреннюю свободу и человеческое достоинство в нечеловеческих условиях, не поддавшийся деструктивной установке программы, изживший ее из себя. Именно поэтому для родных Н. П. Старобогатова слово «нет» (смысл которого -- «невиновен, и вы это знали») -- не только приговор их самооправданию, но и прозрение, откровение, разрушающее «мифологический кокон» КПП, который сковал их сознание на многие годы.
В каждом жесте и движении сына Н. П. Ста- робогатова, старательно подбирающего «правильные» слова, пытающегося смотреть прямо, но отводящего глаза, ощутимо сильнейшее напряжение. Истинный смысл его слов: как мы могли не поверить в это, у нас просто не было выбора, любой бы на нашем месте поступил так. Здесь всё противоестественно: тот, кто не способен верить себе самому, кто лишен «сущностного я», просто не в состоянии верить или не верить другому / в другого, даже близкого ему человека. И только короткое «нет» блокирует привычный рефлекторно-автоматизированный механизм «самоконтроля» (а на деле контроля со стороны КПП): нервное напряжение спадает, сын обессиленно садится на край дивана, его плечи и голова опущены вниз. В молчании сына и матери -- несказанное, но очевидное: «Слово „нет“ должен (должна) был(а) произнести я. Я же всё это знал(а). Я знал(а), что мой отец (муж) невиновен». Настоящий приговор был вынесен «любящей семьей», которая отреклась от «врага народа», поскольку даже в семье критерием различения «своего» и «чужого» («вражеского») оказалась доминирующая КПП, обретшая полную власть над сознанием и манипулировавшая им.
Мы видим, как КПП «встраивает» в сознание личности свой защитный механизм (концептуально-смысловой интерпретационный фильтр): при восприятии и интерпретации любой информации носитель КПП концентрирует свое внимание не на источнике информации и даже не на своем жизненном опыте, а пытается установить степень ее соответствия принципам доминирующей КПП. Поэтому подлинный субъектноролевой статус персонажей фильма определяется прежде всего доминирующей КПП и способностью личности (носителя программы) вырабатывать собственную позицию относительно нее.
Сам же внешний субъектно-ролевой статус личности нестабилен: каждый советский человек наделяется двойственным статусом (потенциальный «враг» / «товарищ»). Доказательством является появление в пространстве фильма двух формально противопоставленных друг другу сцен. В центре первой сцены -- «товарищ» Зотов, который на самом деле легко сговорился с уголовниками и потом еще недоволен, что ему предлагают помочь с уборкой их трупов, и только приход перевязанного Лузги путает ему карты («Лузга: Гнида... Сука... (переходит на крик. Фадеич и Лидия Матвеевна пытаюсь сдержать его) Падаль! Всю мою жизнь!.. Всю мою жизнь!.. Из-за таких, как ты. (Зотов испуганно прижимается к стене) Такие, как ты, должны в лагерях сидеть! А вас в охрану ставят.»). В центре второй сцены -- «враг народа» Лузга, который, как только спасает от смерти жителей деревни, ситуативно получает статус «товарищ» (см. выше).
СУБЪЕКТНАЯ ЗОНА «ЧУЖИЕ»
Каждая группа статусно-ролевых маркеров соотносится с определенной субъектноролевой группой кинотекста. На основе маркеров «политический заключенный» / «враг народа» образуется субъектно-ролевая группа идеологические враги КПП. В нее входят Лузга (С. Басаргин) и Копалыч (Н. П. Скоробогатов). На основе статусно-ролевых маркеров «уголовник» / «урка» формируется субъектно-ролевая группа уголовно-криминальные враги КПП (банда Барона). Данные группы взаимодействуют между собой и образуют особую субъектно-ролевую зону «Чужие».
Пространство этой субъектной зоны четко делится на два подпространства: 1) идеологические (политические) противники КПП; 2) уголовно-криминальные противники КПП. Здесь продолжают действовать и общие принципы функционирования КПП: иерархичность, деструктивность, манипулятивность, конфликтность, мифологич- ность, догматизм. Даже после физической изоляции «чужеродного» субъекта система продолжает проводить «когнитивную адаптацию» его сознания. Ей недостаточно просто «вырвать» человека из жизни, она стремится полностью его себе подчинить и превратить в «благонадежного» носителя КПП.