При рассмотрении концепта героизма в рамках террористической деятельности необходимо помнить, что с одной стороны, сама дескриптивная метафорическая модель феномена героизма сейчас расширяется и поляризуется. Действительно, мифологические и исторические сведения о героях, хранящиеся в памяти общества, а также циркулирующие в средствах массовой информации, поднимают самооценку социума и служат тонизирующим средством, но в то же время являются и индикатором кризисной ситуации (Суравнева 2006) Подробнее о порождении и восприятии феномена героизма см. Суравнева 2006.. С другой стороны, здесь мы говорим о "героическом" в восприятии террористов самих себя и своих действий, что несколько меняет вектор наших рассуждений и сужает понятия "героя" и "героизма".
Кроме того, очевидно, что и об этом не всегда можно говорить в современных условиях, так как и мотивы террористов (см. ниже) могут быть совершенно разными. В этой связи интересным представляется тот факт, что террористов-камикадзе, то есть тех, кто идет на верную смерть за правое дело и знает, что погибнет, не более 1-2 % от общего числа террористов (см. М.И. Дзлиев 2002). Гораздо больше террористов, которые готовы умереть "за дело", но вовсе не стремятся к красивой смерти. Это фанатики, их в общей структуре терроризма примерно 30 %. Самое большое число террористов - наемники, около 50 %. И они вовсе не хотят умирать, для них главное - получить за террористический акт деньги, так как, рискуя, они надеются, что все обойдется.
Считается, что существуют личные и групповые мотивы обращения к террористической деятельности Подробнее о мотивах см. С.Е. Метелев 2008, Современный терроризм и борьба с ним: социально-гуманитарные измерения 2007.. Обратимся к личным, так как групповые в основном носят материально-денежный характер и не представляют в рамках данного сравнения большой ценности.
Так, личная модель выбора террористического поведения определяется четырьмя элементами: ранняя социализация индивида в насильственной окружающей среде; отрицательная самоидентификация индивида; личные связи индивида с террористическими группами; конверсионный жизненный опыт индивида (эскалация терроризма). Последнее предполагает наличие "события-катализатора": конкретное драматическое происшествие, связанное с вопиющим злоупотреблением, несправедливостью, безнаказанным злодейством, потерпевшим, участником или свидетелем которого был будущий террорист. Кроме того, сюда же можно отнести и стремление к самоутверждению, молодежная романтика и героизм, придание своей деятельности особой значимости, преодоление отчуждения, конформизма, стандартизации, маргинальности, пресыщения, и т.д.
Мотивационно-ценностной и идейной основой терроризма являются внутренняя субъективная убежденность в служении абсолютной, высшей, единственной истине и, как следствие, фанатизм и готовность утверждать эту истину любыми средствами. Радикализм (иногда начинают с него) связан с идеями и представлениями о необходимости кардинального и решительного переустройства существующих социально-политических отношений в обществе.
Таким образом, в основе принятия личного решения будущего террориста лежат такие понятия как:
1) сила, мощь;
2) высокий статус;
3) чувство товарищества и надежной самоидентификации;
4) наслаждение, "кайф", почти наркотический, сопровождающий радостное возбуждение от принятия новой роли и новой жизни;
5) обожание и благоговение более широкого, чем до вступления, поддерживающего сообщества;
6) в отдельных случаях, прекращение забот о личном финансовом благополучии.
Все это учитывается "идеологами" терроризма, которые составляют до 30 % всех участников террористической деятельности, при мотивации и вербовке новых членов. В этом смысле чрезвычайно эффективной может оказаться и мотивация героического поведения. Применительно и к индивиду и к коллективному субъекту, по сути, это означает: а) снижение способности логически мыслить, понимать и мотивировать собственное поведение; б) возврат к примитивным методам единения душ и сердец на основе преимущественно мифосимволического мировосприятия.
Мотивация героического поведения определяется сложным, постоянно меняющимся соотношением разных побуждений, входящих в мотивационную сферу. И в этом аспекте следует подчеркнуть мотивационную продуктивность феномена героизма, подающего пример и помогающего широким массам увидеть свое предназначение в новом свете, новые возможности развития и пр., то есть как раз то, что необходимо будущим террористам.
Любая деятельность приобретает особую эффективность при наличии личностного смысла, то есть наличия оснований для оценки значимости лично для себя, рождающих пристрастное личностно опосредованное индивидуальным опытом отношение человека к ней, стремление получить социальную поддержку и признание, добиться успеха и определенного социального статуса. Сила и характер проявления потребностей зависят от устойчивых личностных черт, склонностей, притязаний и ожиданий. Причем в самой сильной степени различаются психогенные потребности, степень и форма выражения которых зависит от социального окружения, уровня социализации, микросреды и пр., то есть потребность в добром отношении со стороны окружающих, самоутверждения, привязанности и др.
Реальной социально обусловленной формой проявления потребностей являются притязания и ожидания. Заниженные притязания и ожидания ведут человека к смирению и покорности, завышенные - к экстремальным, героическим формам поведения.
Образ героя чрезвычайно действенен в сложные, переходные периоды, но не обладает продолжительным действием. В спокойной стадии бытия харизма героя довольно быстро лишается магического действия, поскольку собственное эго субъекта, связанное с его личной идентичностью, сохранением личности, достаточно быстро освобождает его от захватывающего влияния образа героя. Ценность этого образа заключается в его внутрипсихическом функционировании.
Опасность и абсурдность самоидентификации с образом героя становится очевидной, когда теряется юмор и чувство соразмерности. Герой всегда отдает предпочтение цели перед путем (целенаправленно идет навстречу опасности), перед средствами ее достижения, что может быть и приемлемо, но только в чрезвычайных обстоятельствах, при наличии очевидной угрозы.
Можно говорить, что проявлениям героизма присущи инфицирующие (самореплицирующиеся, "вирусные") свойства. В частности, огромное количество людей считает преисполненными значения для себя лично проявления героизма даже в тех случаях, когда имеют о них весьма поверхностное, приблизительное представление, чем и пользуются "идеологи" террористической деятельности. В самом феномене героизма (скорее, в его образе массового восприятия) имплицитно присутствуют аналитически невоспроизводимые суггестивные мотивационные структуры. По крайней мере, эмпирическое, критическое и конструктивное обсуждение многообразных проявлений феномена героизма неизменно присутствует в жизни любой цивилизации. В рамках этой традиции, длящейся уже тысячелетия, постоянно воспроизводится миф героического (циркулируют писаные истории, почитаемые рассказы, жизнеописания), выступающий не только в качестве средства постижения сути происходящего, но и модели построения собственной жизни.
Описаниям героических поступков часто свойственны яркость и образность повествования, высокая эмоциональная тональность, распирающая изнутри напряженность и насыщенность, очень запоминающиеся, драматические, даже грозные и пугающие образы.
То, что предстает как обыденная вещь в военное время, в мирные годы - экстраординарное явление. Иначе говоря, на восприятие оказывают очень значительное влияние ожидания, задаваемые контекстом. Такое "знание героизма" облегчает идентификацию феномена в знакомых контекстах и мешает их идентификации в неподходящих контекстах. Точность опознания в различных ситуациях и требуемое для идентификации время зависят от соответствия объекта восприятия и контекста, то есть общей среды, в которую вкраплено явление (в нашем случае - акт героизма). Воспринимаемое должно получить свою адресную локализацию, свое место в существующих семантических системах индивида (у каждого свое представление о героизме). Герой вне контекста - изолированный конструкт, который может быть целенаправленно встроен в систему социальных представлений и смыслов, но только в результате активной работы по пропаганде, атрибуции или фальсификации обстоятельств. Так, например, действия партизан во время Второй мировой войны по подрыву мостов расцениваются как героические поступки, в то время как сейчас это рассматривалось бы как экстраординарный, скорее всего, террористический акт.
Наличие мотивационно продуктивных "сюжетоподобных" структур героических мифов ставит задачу их операциональной идентификации. Целесообразность анализа феномена героизма одновременно в социокультурной и мифологической проекциях обусловлена необходимостью одновременного сосредоточения внимания: а) на динамических качествах социальной реальности (то есть на восприятии происходящего в движении, на "процессуальном образе"); б) на относительной статике межличностной реальности, в которой существует сеть связей, привязанностей, зависимостей, отношений преданности. Эти аспекты феномена героизма представляют собой специфическое, принципиально важное для жизни общества сплетение социальных отношений (идей, правил, действий и интересов).
Таким образом, общество (в том числе и террористическое сообщество) заинтересовано выявляет в структуре повседневности потребности, установки, мотивы разноуровневых субъектов. Особое значение в его глазах приобретает тот, кто проявляет себя в согласованной активности, в готовности предпочесть собственным интересам интересы общества. Но члены современного общества в целом уже не способны безоговорочно понять и принять исключительные свойства героической личности. В отличие от архаического мифа современные героические (главным образом - политические) мифы образуются не только эмоциональным переживанием, но и рационально утверждаемым содержанием, зачастую целенаправленно формируются элитой / террористическими идеологами, владеющими технологиями их создания и объяснения. Поэтому актуально и целесообразно рассмотрение содержания, структуры и функций различных социальных феноменов (включая героизм и терроризм) и в мифологической проекции, раскрывающей характерные черты современной фазы социокультурного развития общества.
ТЕРРОРИЗМ И ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
В отечественном политическом дискурсе существует представление о том, что государство возникает с классами и является аппаратом насилия одного класса над другим, равно как существует представление и о зависимости государственных структур от экономической, и более узко хозяйственной (политика - концентрированная экономика), системы. Другая точка зрения на государство опирается на его духовные (богоданные, коренящиеся в "духе народа") предпосылки. Однако в любом случае возникновение и существование государственности обусловлено извне - экономикой, социетальным сообществом, культурой. В свете интересующего нас вопроса о понятийном пересечении концептов терроризма и государственности, целесообразно прежде всего сосредоточить внимание на внутрисистемных, собственно политических аспектах государственности и, особенно, на идентификации и самоидентификации различных эволюционных форм государственности в словах и понятиях.
Вообще для совокупного осмысления как государства (современного, территориального, суверенного, конституционного и т.п.), так и предшествующих ему эволюционных форм разумно использовать понятие "государственность" - относительно жестко закрепленные институциональные основы политических систем, обеспечивающие структурное единство и целостность несравненно более широкой, разнообразной и подвижной политии (см. М.В. Ильин 1997). Ведь возникновению государства, классов и духа народа (что есть мораль, или морально-политическое единство нации) предшествовали: 1) структурные каркасы политических систем (полисы, империи, теократии, феодальные иерархии и т.п.), разного рода членения и группировки (варны, касты, кланы, сословия и т.п.); 2) системы морально-этических ориентиров (родовой этос, религиозные верования и т.п.).
Первые довольно последовательные попытки концептуализации ранних форм государственности связаны с проведенным уже древними греками противопоставлением государственной, политической, полисной организации (politeia) и негосударственного, варварского, "деспотического общения" (despoteia). В современной науке этому соответствует различение государственности и потестарности Потестарность - форма организации общественной власти в доклассовых и раннеклассовых обществах, не имевших политических и государственных институтов и атрибутов. как ее прафеномена. Государственность возникает, коль скоро взаимное выполнение обязательств закреплено с помощью формализованной структуры, а не покоится исключительно на непосредственном использовании властной мощи вождем или племенем в целом.
Для ранних этапов развития понятия политической организации характерны отождествление и взаимозамена таких его смысловых аспектов, как качественно определенное пространство (земля чья-то, сторона или страна чего-то и т.п.), этноидентификация (язык, вера или закон, правда, принадлежность к сакральной державе и т.п.), общее происхождение (род, народ, nation, gens, etc.) и, наконец, войско (полк, Volk, laos, etc.).
В эволюции самоназвания русского государства в X-XVIII вв. последовательно появляются слова: язык, земля, страна, государство, царство, держава, империя. К исходу средневековья на Руси вызревает конкурирующее с царством название отечественной политической системы - государство. Концептуализация рамки политической организации как государства совпадает со становлением новой государственности в России путем усвоения политической модели нации-государства. Однако следует говорить, скорее, о последовательности не появления, а доминирования отдельных словопонятий, поскольку они не сменяют, а лишь оттесняют, как бы по ранжиру, друг друга.