В результате можно говорить о трех этапах развития понятия государственности в русском языке и культуре.
Сначала это земля со своими синонимами: архаичным - язык; ориентированным на внешние взаимодействия - полк; державой, связанной с выражением сакрально санкционированной сути системы. Общего понятия нет.
Следующий, имперский этап дал такие синонимы, как царство, государство и снова держава, слова, пережившего уже смысловую мутацию. Внешней опыт знакомства с нациями-государствами, возникновение европейской международной системы - все это заставляет использовать слово "государство" в более широком значения - статуарного политического образования вообще.
Новый этап возникает с присвоением международного имени "империя" прежнему царству-государству-державе. Слова царство и империя делятся в виде обозначений качественно отличных друг от друга поколений имперской организации. Понятие и слово государство оказалось как бы зажатым между еще не отпускающим на свободу царством и уже успевшей возобладать империей. В результате не получилось развития, аналогичного европейской концептуализации статуса-состояния территориальной политии, что объясняется особенностями трансформации российской политической системы: утверждение романовского абсолютного государства, напоминающего, а то и копирующего некоторые европейские формы, в условиях форсированной и однобокой модернизации преимущество военно-бюрократических аспектов системы делало эту структуру скорее империей, чем нацией-государством.
В целом, однако, за словом "государство" закрепляется родовое значение, а слово "держава" переводится преимущество в план внешнеполитический. Это окончательно происходит лишь в XIX в. Тогда же возникает абстракция более высокого ранга и появляется понятие государственности. Только к концу века устанавливается понятие "режима" как образа государственного правления, формы государственного.
К началу XVIII в. на европейской, а к середине XIX в. и на российской почве понятие государства обрело вполне современные контуры. Однако история его развития не завершилась. Взаимодействие родовых концептов (статус-состояние - для романо-германских народов, государство - для русских) и лишь частично совпадающих национальных серий видовых понятий - империя, республика, союз, доминион и т.п. - задает модель развития, аналогичную семасиологической дифференциации отдельных смысловых аспектов и видовых версий родового понятия.
Концептуализация суверенного государства естественно и закономерно предполагает его антропоморфизм, отождествление с личностью - пусть и искусственной. Отсюда логично возникает появление государственной юридической личности как субъекта международного права и самого такого права как нормативной системы отношений между подобными личностями. Возникает концепт государственного расчета, впоследствии развитый в учения государственных, национальных и частных (общественных) интересах, отсюда и противопоставление государства и гражданского общества, что предполагает трактовку национальных интересов как соединения целостного личностно-государственного интереса с множественностью частных интересов гражданского общества.
Действительной же опасностью является редукция рациональной политики к мифу о Левиафане. Подобная мифологизация когнитивной схемы государства как личности регулярно воспроизводится в недостаточно рационализированном (то есть юридически дисциплинированном и политизированном) сознании масс и индивидов, с чем приходится сталкиваться сейчас повседневно, слыша, например, апелляции к России, Грузии, Чечне и прочим чудодейственным суверенам, нередко персонифицированным всенародноизбранными, а то и самоназначенными вождями.
Развитие современной государственности опирается на конструктивное использование контрапункта государства и гражданского общества, гармонизацию их взаимоотношений с помощью компромиссного прагматизма, предполагающего выработку институтов посредования между политической и социальной сферами, в частности, партийных систем, механизма лоббирования, институционализацию социальных движений, профессиональных союзов, гражданских инициатив, т.д.
Рассмотрение концепта государственности с разных точек зрения, безусловно, проясняет многое, в том числе и в понятии "терроризма". Если мы вернемся к когнитивной схеме понятия "терроризм" К.Е. Петрова (2003; см. Глава "Концепт терроризма") и попытаемся вписать в нее концепт "государственности", то получается следующее.
С одной стороны в схеме обозначен субъект терроризма, а с другой стороны - реципиенты терроризма и легальный субъект. При допущении, что государственность - это контрапункт государства и гражданского общества Гражданское общество - один из феноменов современного общества, совокупность социальных образований (групп, коллективов), объединенных специфическими интересами (экономическими, этническими, культурными и т.д.), реализуемыми вне сферы деятельности государства и позволяющими контролировать действия государственной машины. (см. выше), то получается, что правая часть схемы (реципиенты и легальный субъект) и представляет государственность. Рассуждая в данном ключе, очевидной оказывается мысль о борьбе субъекта терроризма (проще говоря, террористов и их организаций) против государственности вообще. При этом, на самом деле, террористы чаще всего заявляют, что борются против государства (его политики), путем терроризирования, угнетения и нападения на отдельных людей (например, видных деятелей), на группы людей (например, религиозные сообщества) и просто на общество. Значит, можно сделать вывод, что с одной стороны, терроризмом должно считаться такое явление, при котором идет борьба именно с государственностью, а все остальные насильственные действия признавать криминальными преступлениями. С другой стороны, очень сложно это признать или обнаружить в реальных террористических действиях, а потому возникает путаница в самом определении терроризма на всех уровнях общества, начиная с простых людей, и заканчивая государственными структурами.
Кроме того, если встать на позицию объекта террора (то есть жертв террора), или более широко реципиентов, то понятие государственности, как атрибута государства, к которому они принадлежат, для них будет означать некую силу, способную наказать субъект террора, некую гарантию того, что это нелегитимное насилие больше не повториться. Именно в этой идеи и отражается архаическое отождествление и взаимозамена таких смысловых аспектов политической организации как пространство, этноидентификация, происхождение и войско.
ТЕРРОРИЗМ И ДЕСПОТИЯ
Понятие деспотия (греч. despotйia - неограниченная власть), исходно связанное с потестарностью, негосударственностью, в дальнейшем получило политическую трактовку благодаря формализации и институционализации принципа неограниченного применения непосредственной мощи. Парадоксальным образом потестарность стала структурной и породила особый тип деспотической государственности.
Идея деспотии связана с непосредственной дополитической властью-потестарностью. Отсюда фундаментальное противопоставление деспотической и политической власти. Однако не менее принципиальна и связь между ними, ибо основой и источником политической организации как раз и оказывается потестарность. Иными словами, деспотическая стихия становится источником и антитезой полисного, а с ним и политического начала. Деспотия справедливо оценивается как нечто недостаточное и даже враждебное правильному (вполне проявившему свою сущность) политическому устройству.
Для концептуализации деспотии принципиально важно отождествление политической организации с войском, а тем самым с непосредственно и ярко выраженной потестарностью. Характерно, что форсированное огосударствление деспотий нередко осуществлялось как раз деспотиями-полками, способными захватить и удержать легко проходимые войском пространства.
В любом случае для завоевательных образований верно правило: чем ярче проявляется их военное, насильственное возникновение и последующее воспроизведение, тем в меньшей мере проявлено в деспотиях-полках политическое начало. Нередко они практически не обладают никакими существенными институциональными признаками государственности.
В современном словоупотреблении синонимом деспотии является тирания. Эллины, четко различали эти понятия. Тирания концептуализировалась по типу получения власти: не по закону и не по наследию. Деспотия - по характеру власти, типу обращения с нею. Единственное, что их сближает, - это непосредственность, произвольность, а значит, скорее потестарность, чем полисность обретения власти в одном случае и ее осуществления - в другом.
Способ управления - еще более политически рационализированная категория. В свою очередь, каждая из этих ступеней очищения от потестарности может соотноситься с классической моделью властвования одного (монархия и тирания), немногих (аристократия, олигархия) и многих (полития и демократия).
Правление же монарха в собственных интересах оборачивается или деспотией, властью над добровольно подчиняющимися ей рабами, или тиранией, правлением вопреки воле подданных (ср.: несовместимость деспотической власти с высшими, христианскими формами верховенства).
Дальнейшее развитие концепта деспотии связано с двумя линиями переосмысления и переворачивания понятия потестарно-домашней власти, которые условно можно назвать прогрессивной и консервативной.
Консервативная линия предполагает, что деспотия под именем патриархия оборачивается институционализированной политией с безусловным признанием суверенитета властителя и суверенитета закона.
Прогрессистская линия связана со смысловой редукцией потестарно-домашнего правления до системы жесткого политического произвола. Различие начинает проводиться не по принципу непосредственность / опосредованность властных отношений, а на основании признака жестокости.
Деспотией, переименованной П. Бейлем и Ф. Фенелоном в деспотизм, оказывается институционализированная система неограниченных (абсолютных) репрессий, которой противостоит естественный человек с его непосредственным чувством справедливости.
Дерационализация понятия деспотизм позволяла употреблять его фактически произвольно. М. Робеспьер оправдывал революционное правление (террор) тем, что это деспотизм свободы, но направленный против тирании. Уже физиократы предложили концепцию просвещенного деспотизма - теорию, которую они на деле не разделяли. Подобная благожелательная трактовка деспотизма была не случайна, а вытекала из признания его естественным (с этим согласился бы и Аристотель), и из свойственной просветителям апологии и даже прославления естественности.
В "Эссе о деспотизме", физиократ В. Рикети, маркиз де Мирабо (1715-1789) в 1776 написал: "желание быть деспотом столь же естественно для человека, включенного в общество, как и ненависть к деспотам того, кто не был лишен естественности рабством. Человек по природе добр и все же склонен к деспотизму, который является постоянным устремлением человеческой природы".
Дальнейшая судьба авторитарно-консервативного понятия деспотии-патриархии связана с развитием полицеистской версии правого государства. Последующая либерально-консервативная мутация дала более привычную трактовку понятия - самоограниченное правовое государство. Эта версия существует до сих пор.
В этом случае деспотизм становится связующим звеном между чистой потестарностью и вполне развитой имперской авторитарностью. Это в свою очередь позволяет использовать триаду потестарность - деспотизм - авторитарность универсально-типологически, подразумевая градацию уровней институциональной закрепленности, а значит и ограничения принудительного насилия. Некая аналогия есть в классификации политических режимов: тоталитарный, деспотический, султанический, авторитарный и т.п.
Другая попытка связана с разграничением деспотизма, тирании и диктатуры. Диктатура становится универсальным обозначением вполне институционализированной и даже рациональной системы принудительного насилия. Тирания трактуется исторически как явление преимущественно европейское (или связанное с европейской цивилизацией), тогда как деспотизм все больше привязывают к Востоку и к варварству.
Возвращаясь к концепту терроризма, мы можем вести сравнение по линии внутреннего устройства террористических организаций, построенных по принципу деспотических образований, и организации политических систем, представителями которых являются легальные субъекты.
В первом случае очевидным представляется отражение хода концептуального развития понятия "деспотия", как аполитичного общественного устройства, построенного на признании неограниченной власти предводителя (идейного вдохновителя в случае с террористическими группами), при этом рядовые террористы сами признают эту власть и, более того, стремятся подпасть под нее (см. психологический портрет террориста), несмотря на серьезные наказания в случае невыполнения задания. Однако следует отметить, что такие предположения все же имеют под собой почву, хотя бы на одном том основании, что деспотия и терроризм, в своих высших понятийных обобщениях, несут характеристику высокой степени интенсивности - неограниченная власть и неограниченное устрашение или насилие.
Если рассматривать вторую линию - легальный субъект в терминах нашей когнитивной схемы - то будет очевидным другое. Как отмечается в некоторых работах, чем деспотичнее и авторитарнее стиль правления в государстве, тем меньше (практически нет) террористических актов на территории этого государства. Думается, что как раз однополярность деспотического стиля правления: или внутри террористической организации, или внутри государства - и доказывает, следуем схеме, что это - крайность либо в общественном устройстве, либо в стиле правления, либо в идеях (ср.: Робеспьер).