Техника и техницизм в теории российского анархизма первой четверти ХХ века
И. В. Аладышкин
Аладышкин Иван Владимирович -- кандидат исторических наук, доцент Санкт-Петербургского политехнического университета Петра Великого
Статья посвящена изменениям репрезентации техники в отечественном анархизме начала ХХ столетия. Выделяются те учения российских анархистов, в которых техника играла ключевую роль в достижении и реализации идеалов безвластия с анализом изменений соответствующих трактовок технических начал революции и социальных трансформаций. Автор приходит к выводу об оформлении и усилении техницистских взглядов среди отечественных поборников идеалов безвластия первой четверти ХХ века с последующим обострением их оппозиции антитех- ницистскому настрою классического анархизма. Вместе с тем торжество техницистских установок в анархизме 1920-х гг. стало признаком его глубокого кризиса, когда принципы безначалия оказывались не самоцелью, а подходящей формой воплощения иных социотехнических или биокосмистских ценностей.
Ключевые слова: российский анархизм, техника, техницизм, технократия. российский анархизм безвластие биокосмистский
Aladyshkin I. V.
TECHNIQUE AND TECHNICISM IN THE THEORY OF RUSSIAN ANARCHISM. THE FIRST QUARTER OF THE TWENTIETH CENTURY
The article is devoted to changes in the representation of technology in domestic anarchism of the early twentieth century. The article highlights the teachings of Russian anarchists, in which technology played a key role in achieving and implementing the ideals of anarchy with the analysis of changes in the corresponding interpretations of the technical principles of the revolution and social transformations. The author comes to the conclusion about the formation and strengthening of technicist views among domestic proponents of the ideals of anarchy in the first quarter of the twentieth century, with the subsequent aggravation of their opposition to the anti-technicist mood of classical anarchism. At the same time, the triumph of technicist attitudes in anarchism of the 1920s was a sign of its deep crisis, when the principles of anarchism were not an end in itself, but a suitable form of embodiment of other sociotechnical or biocosmic values.
Keywords: Russian anarchism, technique, technicism, technocracy.
Проблема техники в теории анархизма исследователей интересовала редко. До последнего времени, по крайней мере, в отечественном анар- ховедении вопросы интерпретации феномена техники оставались в ряду тех аспектов изучения анархизма, что считались несущественными либо попросту были неразличимы в кругу иных вопросов. Но это отнюдь не дает повода утверждать, что «вопрос о технике для анархизма непривычен» [25, с. 55].
Актуализация технических параметров социально-экономической активности человека и общественных трансформаций вполне отчетливо прослеживается уже в классическом анархизме и российская его версия отнюдь не исключение. Может быть, во второй половине XIX в. вопрос о технике редко проблематизировался отдельно и техникотехнологические измерения общества не играли определяющей роли в анализе социальных трансформаций и революционных перспектив торжества идеалов безвластия. Но ситуация заметно менялась с началом нового, ХХ в., и техника привлекала всё больше внимания, оказываясь подчас краеугольным камнем в аргументации возможности социальной революции и воцарения анархизма. Более того, в отношении российского анархизма начала прошлого века вполне оправданно утверждать об оформлении своеобразного техницизма и, как следствие, подчас резкого противостояния техницистских и антитех- ницистских установок.
Впрочем, корректнее было бы переставить местами составляющие противостояния и различать оппозицию антитехницизма и техницизма. Ведь в анархизме изначально доминировали антитехни- цистские установки, что прослеживаются в ряду исходных импульсов формирования антиэтатист- ских воззрений. Некогда Р Кастелянец выделил и ключевые обвинения, что выдвигались технике, репрезентуемой в качестве своего рода злокачественной опухоли культуры и противного природе средства централизации и угнетения [28]. В полноценное общественно-политическое течение анархизм превратился в первой половине XIX в., и объектом критики естественно оказывалось государство, вступившее на путь индустриализации. Можно сказать, что жизнь анархизму даровало само становление индустриально-капиталистического общества с повышением роли машинной техники и технологий, соответственно, критике подверглись сами основы индустриализма и связанные с ними техницистские принципы. П.-Ж. Прудон, М. Штирнер, М. А. Бакунин, Элизе Реклю, П. А. Кропоткин, Ж. Грав и многие другие поборники анархизма XIX в. в разной мере, в разной форме, но разделяли общие опасения подчинения человека машине, рационализации методов социального управления, подчеркивая антигуманные последствия индустриально капиталистического разделения труда. Как следствие, отношение к технике в классическом анархизме во многом было продиктовано общим антииндустриализмом.
Читая сегодня работу Ж. Грава «Умирающее общество и анархия (1892)», трудно избавиться от местами навязчивого привкуса луддизма, что так ощутим в распространении негативизма по отношению к эксплуататорским формам производства на технические средства последнего. Конечно, отношение к технико-технологическим началам индустриального общества Ж. Грава и других апологетов анархизма не было столь прямолинейным и откровенно вульгаризированным, как у английских рабочих начала XIX в., но оттого дух луддизма не исчезал, а приобретал лишь более сложные и завуалированные обличия. В его же книге «Будущее общество» (1895) отдельно рассматриваются технические аспекты социальной трансформации и доводов против машин намного больше, нежели аргументов за. Можно вспомнить работу П. Кропоткина «Поля, фабрики и мастерские» (1898) с изобличением индустриальной системы организации производства, утверждающей господство техники над «тупеющим» рабочим. Можно вспомнить многие другие имена и работы XIX в. по анархизму. Но анархизм изменялся, менялось и отношение к технике.
В ХХ в. уже в совершенно иных социокультурных условиях на своеобразном пересечении литературной практики с общественно-политической и научно-философской мыслью оформлялись те разноликие течения анархистской мысли, что видели технику в совершенно ином свете. В российском анархизме поворотной стала работа Алексея Алексеевича Борового «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм», увидевшая свет в 1906 г. [7]. Эта небольшая книга содержала концепцию реализации «абсолютной свободы индивида» в результате технического прогресса и потому «отказ от завоеваний техники...» объявлялся «... непростительным шагом назад» [7, с. 77]. Наоборот, решение капитальной проблемы анархизма, остававшейся до этого неразрешимым противоречием -- достижение «абсолютной свободы индивида» без «прекращения общественной жизни» -- возлагалось именно на «завоевания техники». Если быть точнее, то надежды связывались с будущей автоматизацией производства, именуемой Боровым как «процесс интеграции, процесс обратного собирания функций» в противовес наблюдаемому процессу «дифференциации функций» и «разделения труда» [7, с. 80]. В своем пределе автоматизация производства мыслилась как процесс создания таких систем производства, которыми может управлять один человек. По сути, речь шла о создании индивидуальных систем обеспечения и удовлетворения нужд отдельного человека с относительно понятным и удобным в управлении интерфейсом, хотя Боровой, конечно, оперировал иными терминами. Он писал, что благодаря развитым машинам «человек будет в состоянии один собственными силами произвести тот продукт, в котором он нуждается. Ему не нужны будут помощники; не нужны будут специалисты в отдельных отраслях хозяйства» [7, с. 80]. А если не нужны «помощники», то автоматизация производства закономерно вела к превращению человека в «самодовлеющую хозяйственную единицу», что связывалось Боровым с достижением полной независимости от каких-либо социальных институтов.
Подобный экономический детерминизм в целом характерен для начала ХХ в. и техницизма тех лет. Так, и для А. Борового торжество анархии сопрягалось, в первую очередь, с экономической самодостаточностью («хозяйственной независимостью») человека, которая высту пала неким базисом политических, идеологических, культурных и любых иных свобод. Следуя логике автора, в силу поступательного совершенствования машины социальные связи обретали добровольный характер, а с утратой принудительного характера социальной организации предполагалось исчезновение необходимости в государственных институтах, да и в самом государстве.
В концепции А. Борового остается очень много неясного, она очень кратко описана и не получила в дальнейшем какого-либо теоретического развития. Но даже в таком кратком изложении выделяется своего рода инверсия прежнего отношения анархистов к технике, оценки которой буквально переворачиваются и одна крайность сменяет другую. Рассуждения Борового о технике как «средстве избавления человечества <...> от всяких внешних организаций и от всяких последствий разделения труда», об уходе в прошлое «мастеров виртуозов» и превращения рабочего в «наблюдателя за машиной» [7, с. 77-78] напоминают обратную версию критики Кропоткиным фабричной системы с деквалификацией работников, утратой ими ремесленных навыков и формирования нового типа работника, «наблюдающего» за машиной. Только у Кропоткина обрисованный путь совпадает с тупиковой магистралью развития буржуазно-капиталистического общества, которая ведет к усилению эксплуатации «рабов машины», а у Борового то же направление оборачивается торжеством социализма и условием абсолютной свободы. Техника предстает уже не орудием порабощения, но средством будущего благоденствия.
Книга Борового стала первым в отечественном анархизме наглядным отражением техницизма, набиравшего обороты как в России, так и на Западе, со многими его составляющими, тем же экономическим детерминизмом или поражающим сегодня технооптимизмом. «Эволюции машины страшиться нам нечего, -- отмечал Боровой, -- человек от неё никогда не отстанет». И далее: «Именно благодаря техническому прогрессу -- для человека откроется новая эпоха владычества над природой, над всем окружающим. Прежнее техническое бессилие отдельных личностей сменится полным техническим могуществом» [7, с. 80]. Сколь разительно эта техноидиллия отличается от технопессимизма анархистов XIX в., для которых технико-технологическое обновление существующей системы производства лишь укрепляло буржуазное государство, преумножало бессознательную, деквалифицированную массу элементов гигантской индустриальной машины, расхищающей естественные ресурсы и человеческие силы.
Подобные перспективы А. Борового не страшили, т. к. он видел «средство», дарующее всесторонний контроль над машиной -- образование: «Человеку необходимо только образование для того, чтобы постичь наибольшее количество механизмов». Из сказанного вытекает и специфическое представление о революции, не имеющей ничего общего с прежними методами борьбы как реформистского, так и революционного анархизма. По мнению Борового, «человечеству предстоит новая революция, превосходящая своими размерами всё то, что мы видели до сих пор» и это -- революция образования и технического прогресса.
Публичные лекции А. Борового, легшие в основу рассматриваемой работы, проходили в переполненных залах [6, л. 29, 49]. Сама книга также пользовалась спросом, что подкреплялось рядом отзывов в периодической печати [2, с. 110]. Но внимание было обеспечено, скорее, ораторским талантом автора, признававшимся многими его современниками [21, с. 227-230], и актуальностью темы, ведь критике подверглись ключевые направления общественно-политической мысли: либерализм, социализм, анархизм. Техницистские же идеи Борового не получили какой-либо видимой поддержки по многим причинам. Свою роль сыграла и слабость аргументации, упрощенная постановка проблемы, и удаленность перспектив «торжества индивидуалистической идеи», а также отвлеченность от текущих реалий, когда сама атмосфера первой революции в России требовала оправдания тех задач и действий, что актуальны здесь и сейчас. Показательно, что сам автор уже в ходе развития революционного процесса в поисках действенной революционной философии обратился к заветам синдикализма, оставив поле абстрактно-техницистских построений.
В то же время отсутствие позитивного отклика на саму идею машинной эмансипации отражало общую неготовность общественно-политической мысли к столь радикальным вариантам техницистской логики социального развития. Это подтверждает и слабое внимание к тем оригинальным российским мыслителям, что выступали в начале ХХ в. с расширительными трактовками техники, как, например, П. К. Энгельмейер. Для признания техницистских идеалов требовались иные социокультурные условия, что подтолкнут к актуализации именно технико-технологических аспектов социально-экономических и политических трансформаций. Хотя первые ощутимые шаги уже были сделаны, и распространение марксизма с апологией пролетариата и машинной индустрии служит тому наглядной иллюстрацией. Не случайно для Борового переходным этапом абсолютной свободы индивида служил социалистический строй как техническая и психологическая подготовка эпохи техногенного безвластия. Отчасти автор оказался прав, т. к. социалистическая революция в России, наряду с мировым военным катаклизмом, действительно послужила усилению техницистских настроений.
Мировая война, в которой техника была одним из главных козырей враждующих сторон, привлекла к той самое пристальное внимание. Ранее техника вне узко-прикладных вопросов редко оказывалась объектом специального анализа, а к проблеме природы техники только-только подступались, различая первые очертания технической реальности. В послевоенное время о технике пишут публицисты и философы, историки и социологи, формируются отдельные школы и направления анализа техники.