В конечном итоге речь идет о всемирной тоталитарной технократической системе строжайшей регуляции и механизмах технической сверхорганизации посредством «индивидуализированного аппарата-регулятора». Что может напомнить современному человеку подобный аппарат, если не принципы индивидуального контроля, с чем ассоциируются все оды управлению, контролю и регулированию, как не с очередными, причем довольно изощренными, формами подчинения? Впрочем, Вольф Гордин и не таит своих устремлений, а говорит прямо: «начало и конец социальной техники -- послушание и подчинение. Но это послушание и подчинение добровольное, основанное на одной технике, на специализации, это не государственное подчинение, а анархическое, социотех- ническое, это самоподчинение» [10, с. 15]. Остается только добавить, что речь, видимо, идет о предельно изощренном «сверхпослушании и «сверхподчинении», ведь что может быть изощреннее, нежели «сапомодчинение»? И что же должно превращать человека в послушное орудие единого Социотехникума? Сверхнасилие? Однако стоит признать, что это лишь домыслы человека, обратившегося к концепции Социотехникума спустя столетие. Я отдаю отчет в том, что тогда, в начале 1920-х гг., возможно, всё воспринималось иначе.
Наверное, тогда иначе звучали и такие призывы как: «Анархия победит. Социотехникум покорит весь мир», которыми заканчивались работы Бр. Гординых. Но сегодня от этого покорения становится не по себе, и не потому, что анархии в том нет и в помине. Тем более, Вольф Гордин приблизительно с 1922 или 1923 г. в описании своих социальных идеалов не использовал понятие «анархизм», воспринимая последний уже как нечто политически реакционное. Дальнейшие размышления о социотехнике со стремлением усилить разрыв со знаниями и практикой прошлого вели его к новой терминологической демаркации. Социотехникум всё чаще обозначался как Всеизобретальня, которая виделась чуть ли не всем миром, что надлежит переизобрести. Маркировка разрыва с идеологической платформой анархизма очевидна в замене безгосударственных внегосударственными перспективами социального эксперимента. Причем Вольф взялся за всестороннее и немедленное осуществление утопии. Он ввёл новое летоисчисление, работал над созданием универсального, вернее, «единого человечественного» языка АО, призванного стать основой создания «единой культуры единого человечества» [17, с. 54-55], в клубе единомышленников проводились тренировки по обретению плоти Нового Человечества Всеизобретателей [18, с. 17].
Очистив свои взгляды от революционно-политических примесей, Вольф Гордин посвятил себя чистому техницизму без проанархистской демагогии. Его брат Абба был не так последователен и как-то умудрялся в дальнейшем держаться на грани проанархистской риторики, но их союз уже остался в прошлом. Вольф Гордин разошелся и с анархизмом, и с братом, подписывая с 1921 г. свои новые работы уже не «братья Гордины», а «Бэоби» (на языке АО «Бэо» -- человечество, а «би» -- я), помечая иногда в скобках «Бывш. В. Гордин, братья Гордины».
Программные тексты братьев Гординых, особенно Вольфа с его пантехникализмом, социотехникумом и всеизобретальней, могут показаться не просто экстравагантными, а порой и причудливыми, но самобытными, претендующими на откровенную оригинальность. Однако при обращении к общему контексту тех лет прослеживаются ассоциации с идеями, концепциями и образами построения нового социалистического общества, подчас опережавших и превосходивших фантазии Гординых в оригинальности, проработанности и силе воздействия рисуемых социотехнических перспектив. Ключевые траектории того идейного контекста, о котором идет речь, задавали К. Циолковский и другие представители русского космизма: А. Богданов с его тектологией, А. Гастев с идеями научной организации труда (НОТ) и работой по созданию Центрального института труда (ЦИТ). Леонид Геллер вполне оправданно напрямую сопоставлял Социотехникум и ЦИТ, рассматривая их как параллельные проекты техноцентрического титанического переустройства страны, общества, индивида, труда [8, с. 380-381].
Действительно, деятели Пролеткульта, пусть и несколько в ином ключе, нежели братья Гордины, проводили установку на тотальную технизацию социоприродных порядков. Собственно, Гордины по характеру своих построений оказались очень близки социалистической техноутопии. Исследователи подчеркивают наличие некоего «культа машины», популярность тейлоризма и фордизма среди большевистских лидеров, стремление уподобить жизнь строителей коммунизма работе хорошо отлаженной машины [26; 29]. В том же направлении развивались и построения братьев Гординых, восхвалявших политические «аппараты» и социальные «механизмы». Может быть, Вольф зашел дальше Аббы, свернувшего на полпути, но изначально вектор трактовки социотехники был один. Можно сказать, что Социотехникум выступал одним из характерных элементов ранней советской социотех- нической утопии, а Гордины оказались теми её выразителями, что не вписались в большевистский вариант технизации общества.
В пантехникализме и социотехникуме очевидны базовые составляющие конструктивистского дискурса советского авангарда, со многими представителями которого Гордины сотрудничали и были лично знакомы. Как уже говорилось, стилистика Гординых и многие их идеи отсылали к практике футуристов, а вселенские притязания, всеизо- бретальни и само новое имя Вольфа Гордина, «Бэоби», связывали непосредственно с В. Хлебниковым. Собственно, влияние русского футуризма явственно проступает и в самой трактовке техники. Вместе с Хлебниковым в «Победе над солнцем» Кручёных провозглашал победу техники над стихией и романтикой природы, замену природного, несовершенного солнца новым рукотворным, электрическим светом, что также совпадает с бесконечными гор- динскими нападками на природные начала. «Ни Бога, ни Природы» -- декларировали Гордины, отказываясь от природного мира и превознося преобразованный мир, человека, преодолевшего зависимость от природы. Не менее близок Гординым футуро-конструктивистский пафос советского левого искусства, объявившего средствами построения нового общества и человека «интеллектуальное производство -- изобретательство и совершенствующее производство -- техника» [27]. Продолжая литературные влияния, нельзя не вспомнить «Мы» Е. Замятина, иные прозрения советской фантастики.
Тема стилистических и концептуальных пересечений наследия братьев Гординых с иными траекториями мысли и действия в литературной, политической и научной жизни России сама по себе интересна и очень богата. Здесь же важно отметить специфику преломления ключевых параметров осмысления техники, что нашла выражение в попытках замены государственных порядков техническими, или в обскурантистском настрое с отрицанием роли науки и объявлением её одним из главных врагов свободного человечества. Первичные импульсы антисциентизма Гординых следует связывать с интуитивизмом А. Бергсона, но особенно увлечением М. Штирнером (позже Абба вспоминал, что знал «Единственного» чуть ли не наизусть) и Ф. Ницше ещё в дореволюционной России, когда оба брата работали над новыми формами педагогики в Сморгони. Очень показателен в рассматриваемом случае налет некоторой провинциальности, или даже местечковости, от которой Гордины так и не смогли избавиться. Возможно, это пристрастность и даже предвзятость, поэтому я особо акцентирую субъективное начало данных оценок. Но язык, стиль, характер рассуждений и аргументации, буквально всё, включая само описание высокоразвитого политического аппарата, что призван «регулировать колоссальные хозяйственные, школьные, общественно-питательные механизмы», напоминают мне, что за этими словами стоят еврейские учителя одного из городов Виленской губернии. И вчитываясь в описания технико-технологических перспектив, очевидная провинциальность накладывает свой отпечаток даже на понимание техники, в которой одновременно уживались расширительная трактовка технического творчества и архаика восприятия её в качестве «средства облегчения условий человеческого бытия» (по словам Ф. Бэкона).
Не без влияния Гординых техницистские установки прослеживались в учении анархо-биокосмиз- ма, ещё одного экстравагантного течения в российском анархизме тех лет. Впервые сторонники био- космической идеи во главе с Александром Агиенко, «Святогором», заявили о себе, создав свой клуб «Креаторий» в организованной Аббой Гординым группе анархо-универсалистов. Затем, после распада в 1922 г. как Всероссийской, так и Московской секций анархистов-универсалистов свет увидел уже автономный «Креаторий Российских и Московских анархистов-биокосмистов» [1; 4].
В понимании техники биокосмисты, кажется, не пошли дальше самой общей фразеологии, что наглядно иллюстрируют и программные тексты и даже специальные работы, как, например, «К вопросу о космической технике» зачинателя и главного подвижника биокосмизма Александра Агиенко -- «Святогора» [23]. Новая «биокосмическая» техника оставалась в ряду иммортализма, интерпланетариз- ма и космоплавания, т. е. ключевых идей русского космизма с незначительными дополнениями интериндивидуализма А. Гордина, что звучали у биокос- мистов выспренно, дерзко, но малосодержательно. А проскальзывавшие оригинальные моменты био- космической поэзии и публицистики, выглядят, как правило, либо досужей фантазией, не обременённой концептуальной проработкой, либо экспроприацией чужой мысли в угоду пропаганды биокосмических перспектив. Е. Кучинов полагал, что тактика Святогора -- «разбой воображения» [19, с. 14], ну что ж, вполне подходящий эпитет, если под ним понимать заимствование чужих идей и образов с последующим превращением их в биокосмические лозунги.
В своих фантазиях о новой космической эре техники биокосмисты многое унаследовали от пан- техникализма бр. Гординых, однако придавая их наследию более умеренный характер. Техницистских крайностей Вольфа Гордина в их текстах не найти, как не найти и абсолютизации технических начал. Было и другое бросавшееся в глаза отличие био- космистов от принципов социотехники. Поборники галактического безвластия реабилитировали науку, заявляя, что «...в борьбе за биокосмизм <...> опираются на последние завоевания нау ки и техники» [24, с. 9]. Именно научно-технические достижения обусловливали саму возможность актуализации и дальнейшей реализации всех ключевых положений программы анархо-биокосмизма, предполагавшей утверждение свободы личности в качестве бесконечной величины, подкрепляемой бессмертием (бесконечностью во времени) и выходом в бескрайние просторы космоса (пространственной бесконечностью). В воспевании науки биокосмисты оказывались ближе не Гординым с их подчеркнутым антисциентизмом, а орудийной интерпретации техники и надеждам на научно-техническую революцию А. Борового. Впрочем, на том близость проектов технической эмансипации и заканчивалась, исключая разве что общую непроработанность доктрин.
В то же время, следует признать, что как раз Гордины оказались теми, кто пусть и очень своеобразно, но уловили последние веяния в изменении трактовки техники. А биокосмисты, похоже, оставались на позициях утилитарно-орудийной её трактовки и видели технику преимущественно в качестве инструмента, что в руках буржуазии реакционно, а служба передовому классу и революции придают ей прогрессивности и революционности. В провозглашении же новой эпохи биокосмической техники улавливается, скорее, характерное для очередного «витка» эволюции анархистской мысли стремление к ревизии классического наследия, попытка отмежеваться от прошлого в силу претензий на новизну и соответствие историческому моменту. Заявка на новизну очевидна, но совсем не очевидна сама новизна, т. к. отсутствовала сколь-нибудь содержательная и действительно оригинальная трактовка биокосмической техники, да и техники так таковой.
Мне представляется, что оригинальность био- космистов в понимании техники исчерпывается попыткой дополнить актуальный на тот момент дискурс техники отдельными идеями русского космизма в тесной связи с леворадикальной риторикой. Но даже в утверждении космической парадигмы в анархизме первенство оспаривают братья Гордины ещё в «Манифесте пананархистов» (1918) провозглашавшие идеалом своим космизм, а Вольф Гордин уже предписывал Всеизобретальне задачи «регулировать звездные и солнечные системы <...>, изобретать новые, лучшие» [5, с. 279]. Сама же обусловленность ключевых идей иммортализма/интерпла- нетаризма техническим развитием превратилась в начале 1920-х гг. в расхожую составляющую утопического мышления, в частности, русского космизма. В стране Советов тогда многие были увлечены утопическими проектами бессмертия и омоложения, борьбой с пространством и временем, изучением космоса, покорение которого нередко рассматривалось продолжением мировой революции. За 20-е гг. ХХ в. советские газеты опубликовали более 200 статей и 30 научных книг о полетах в космос, по всей стране читались бесчисленные лекции о межпланетных путешествиях, снимались фильмы, создавались соответствующие организации, в частности, «Общество изучения межпланетных сообщений» [15]. Кажется, в той утопической эпохе анархо- биокосмисты смотрелись не так уж вызывающе.
Анархизм в молодом советском государстве был богат на неординарные течения, но те из них, что не рассматриваются здесь, практически не затрагивали в своей теории технико-технологические параметры революции и будущей социальной организации. Впрочем, вне зависимости от роли техники в воззрениях адептов безвластия и близости к проектам социалистического преображения мира ждала их, в общем, схожая участь, что стала очевидной уже к середине 1920-х гг. Обобщая же спустя столько лет изменения в понимании технико-технологических параметров социальных трансформаций представителей российского анархизма, вполне оправданно констатировать оформление в развитии его теории устойчивого техницистского направления, наметившегося в начале ХХ в. и просуществовавшего практически до ликвидации антиэтатист- ского движения в стране Советов.