Война буквально утверждала техническое превосходство, техника казалась мощней, надёжней и быстрей человека, демонстрируя к тому же поражающие воображение возможности. Война превозносила технику в глазах современников, терявших веру в прежние социокультурные идеалы, которые меркли на фоне газовых атак и миллионных жертв. Притом она оставалась нейтральной, на неё не возлагалась вина за массовые смерти и разруху. Обвиняли человека и созданные им социальные институты, обвиняли политиков и экономистов, и, соответственно, действовавшие экономические и политические порядки.
Глубочайший кризис буржуазного общества и пессимизм, царивший в послевоенные годы, только способствовали уверенности в том, что техника выступит одной из ключевых составляющих социокультурного прогресса. Скомпрометированные войной упования на разумные начала человека всё чаще подменялись технической рациональностью, гаснувшая вера в человека оправдывалась эффективностью его технического праксиса, да и сам человек нередко идентифицировался как существо техническое. Создание и совершенствование техники превращалось чуть ли не в новую миссию и смысл жизни [3].
К тому же военные действия и максимальное напряжение государственных ресурсов обнажили роль техники, её значимость и зависимость ключевых сфер жизни социума от технического обеспечения. Условия войны всё более убедительно доказывали, что машинизация не ограничивается производством, а захватывает все сферы жизни человека, совершая повсеместное предметное её опосредование, претендуя на контроль и подчинение новым техническим порядкам. Дискредитировавшая социально-политические порядки и структуры, претворившая в жизнь индустриальные грезы максимальной концентрации, организации и мобилизации Первая мировая война буквально предопределила торжество техницизма. Техника, представшая синонимом эффективности и организации, средством всех социокультурных преобразований и совершенствования самого человека, постепенно превращалась в некую самоценность, а вера в безусловную благотворность развития техники оборачивалась верой в определяющий характер её воздействия. И послевоенный вариант техницизма полагал технико-технологическое развитие исключительно в своём прогрессивном качестве, оправдывая любые технические новации и декларируя исчерпанность социального прогресса как такового прогрессом техники.
Колоссальные темпы технического перевооружения войск и подстёгнутая войной индустриализация обусловили заметное усиление роли инженерных профессий и технических наук. Следствием стало оформление технократических теорий на основе освящённого войной индустриализма и техницизма. Идеалы технократии не были принципиально новы, но никогда прежде они не играли существенной роли. В 1920-е гг. технократические постулаты не только вышли за пределы сознания технических специалистов, охватив представителей самых различных областей общественно-политического и научного пространства, но обрели свои организационные основы [3]. В советской России идеалы технократии, пусть и в довольно своеобразной форме, оказались тесно связаны с реализацией социалистического проекта, получив отражение в самых разных сферах леворадикальной мысли. В анархизме они также дали о себе знать, получив максимально контрастное выражение в пананархизме братьев Гординых и сопряженной с ним доктриной Социотехникума.
Усиление техницистских идей и настроений подталкивало к утверждению и дальнейшей разработке наметившейся ещё в конце XIX в. расширительной трактовки природы техники, с возрождающейся традицией видеть в ней своего рода искусство и сопутствующую совокупность знаний, умений и навыков. Однако орудийные принципы и прежние утилитарно-прикладные константы её понимания, редуцирующие технику до послушных воле человека материальных средств производства, отступали медленно, только на передовых точках научного и общественно-политического дискурса наметились тенденции к предельному углублению понимания техники, когда в ней угадывались черты любой целенаправленной практики или своеобразного типа рациональности, ориентированного на инструментализм и операционизм.
Переоценка техники, кроме прочего, поддерживалась и ликвидацией географических границ в её применении, и размахом технических перспектив. Благодаря технике, с поразительной лёгкостью преодолевавшей средствами коммуникации и транспорта природно-географические ограничения, мир казался открытым и доступным. В послевоенный период общепланетарные масштабы превращались в расхожие параметры проектирования универсальных социотехнических преобразований.
В России довольно экстравагантным подтверждением новых горизонтов восприятия технической реальности оказались «пананархизм», «всеанар- хизм», несколько в меньшей мере «анархо-универ- сализм», а затем «интериндивидуализм» братьев Гординых, претендующих на максимальную инте- гральность, на охват всего человечества со всеми его проблемами. В своеобразных по форме и стилю работах Аббы и Вольфа Гординых техника преображалась, принимая порой самые неожиданные очертания, то «великого волшебника, претворяющего мечты в действительность, великого сказочника», а то и «религии трудящихся пролетариев» [11].
Следует заметить, что на ниве воспевания техники особенно преуспел Вольф Гордин. Но я не буду здесь четко разграничивать работы по анархизму двух братьев, лишь выделю концепцию всеизобре- тательства, сформулированную Вольфом, когда дуэт братьев распался уже не только географически. Дело в том, что подпись «братья Гордины» в разных вариациях появилась приблизительно в 1917 г. и, судя по всему, уже не означала соавторства, как в прежних работах. Братья жили и писали в разных городах, были членами и создателями разных анархистских организаций. Между тем подпись «Братья Гордины» или «Бр. Гордин», «тов. Бр. Гордин», которые использовали (путая их иногда) Вольф и Абба, некоторое время сохраняли феномен авторского «братства», подчеркивающего скорее некую общность взглядов. Эта общность на первых порах прослеживается и в понимании техники, довольно неожиданном для анархистского движения. Экстравагантности добавляла и склонность в изложении своих идей к словотворчеству, стилистическим экспериментам с отпечатком модного тогда футуризма и традициями еврейской литературы, что и сегодня заметно усложняет интерпретацию текстов Гординых. Впрочем, в одной из работ они дают свое определение техники без затейливых метафор и причудливых аналогий, где она (техника) полагалась «практическим, материальным творчеством во всех областях жизни, направленном к максимуму пользы и удобства» [9, с. 223]. Словосочетание «практическое, материальное творчество» с императивами «пользы» отнюдь не сводили понимание техники к практическим операциям над материальными объектами либо к производственной прагматике. Техническое творчество они понимали максимально широко, распознавая в ней нередко любую целенаправленную преобразующую деятельность человека, включая и её средства.
Заявленные масштабы репрезентации техники были тесно связаны с базовым притязанием всех анархизмов Гординых. Ведь анархизм они видели полномасштабным освобождением -- «освобождением всего человечества от всех видов угнетения» [20]. Освобождать предполагалось и технику, кото-
рая должна быть «самостоятельной». Освобождать технику предполагалось от «двух величайших предрассудков, тяготеющих над миром» -- религии и науки, стоящих на пути «...эре новой, истинной культуры -- господства техники везде и всюду, во всех областях жизни и творчества» [9, с. 223, 226].
В декларируемых перспективах новой культуры внимание привлекает расхождение с традиционной платформой техницизма 1920-х гг., выстраивающейся на прочных сваях науки. У братьев Гординых техника, «базирующаяся на чувстве и непосредственном опыте», противопоставляется науке, оказываясь «единственным миропознавательным средством», а потому она «должна вытеснить все абстракции религии и науки, являющиеся игрой фантазий и интеллекта» [9, с. 227]. Причем техника у Гординых выступает не только единственным «миропознавательным средством», но, по сути, единственным средством преобразования мира, в чем и заключался их пантехникализм: «Лгала религия, лжет наука, истинна одна техника. Всё возможно, техника всемогуща. Всё можно перестроить, пересоздать -- было бы лишь техническое умение» [12, с. 278]. Основанные на иррационализме и антисциентизме нападки на технику и скепсис в отношении техногенных начал индустриального общества как-то привычны, но техницизм с радикальной критикой и негацией науки -- «зверь диковинный» и редко встречающийся в начале ХХ в.
Объявляя задачей анархизма универсальное освобождение, а технику не менее универсальным средством «перестройки, пересоздания» мира, Гордины указывают на «социально-философское основание» соединения задач и средств, которым выступает проект социотехнического института, или социотехникума, который должен был стать принципиально новым словом в истории не только анархизма, но всего человечества в целом. За Социотехникум ратовал, прежде всего, Вольф Гордин и на абстрактном проекте он не остановился. Летом 1918 г., переехав вместе с небольшой группой своих единомышленников из Петербурга в Москву, Вольф обосновался в доме № 68 на Тверской ул., где открыл «Первый Центральный Социотехникум», а заодно и издательство для пропаганды соответствующих идей [8, с. 377].
Социотехникум задумывался как «институт социального эксперимента», социальная лаборатория, конструирующая анархическую общину в качестве института управления обществом. Если в первых работах братьев были намечены лишь общие очертания «Социотехникума», то своё дальнейшее теоретическое развитие проект получил в работе Вольфа «Декларация. Первый центральный социотехникум», вызывающей особый интерес в контексте нового прочтения техники. По крайней мере, в ней вырисовывались ближайшие задачи работы в данном направлении: «Социотехникум в будущем преобразуется в Пантехникум. К Социотехникуму прибавится тогда ещё три грандиозных техникума, а именно Психотехникум, или Техникум Духа, Биотехникум, или Техникум Тела, и Физиотехникум, или Техникум вещи, мира. Физиотехникум иначе называется космотехникумом». Масштабы задач колоссальны, не менее колоссальна и роль Пантехникума, который «представит собой концентрацию всей технической цивилизации» [13, с. 236-237].
Собственно, сама же «социотехника означала бесконечную и неисчерпаемую свободу творчества, <.> безграничную и неисчерпаемую возможность преобразования <.> общества, бесконечное и неисчерпаемое разнообразие форм социального строительства» [12, с. 219]. Речь здесь, пусть и несколько витиевато, но идет о технике или, если угодно, технологии построения общества, сами же социальные преобразования переносятся в сферу конструктивного созидания.
Славословие социальной инженерии напрямую увязывалось с прогрессистской закономерностью социотехнической трансформации общества. Буржуазный экономический либерализм уступал место социализму в силу превосходства последнего именно в социальной технике, т. к. социализм оказывался организованнее, планомернее, социотехнически совершеннее либерализма. Как следствие, анархизм должен «побить» социализм опять-таки
более усовершенствованной социотехникой».
В. Гордин полагал, что упразднение, или точнее будет сказать, преодоление социалистического государства окажется возможным лишь тогда, когда «его насильнический государственный аппарат станет более совершенным, более специализированным, а потому более социализированным -- индивидуализированным аппаратом-регулятором [10, с. 6].
Далее следовали логические конструкции ещё более странные для анархистского дискурса, т. к. «чем совершеннее этот аппарат, чем выше он социотехнически, тем анархичнее, тем меньше он будет нуждаться в насилии для сохранения порядка». Анархичность рекламируемого «высококоразвито- го политического аппарата» оказывается «лишь следствием его социотехнического совершенства, только он (высокоразвитый политический аппарат. -- И. А.) сможет управлять успешно, регулировать те грандиозные <.> механизмы социалистического и коммунистического общества» [10, с. 6].
Итак, универсальный социотехнический аппарат, превосходящий насильственные государственные механизмы подчинения и управляющий/регу- лирующий все сферы жизни общества, предлагался в качестве новой формы безгосударственного устройства в противовес старым анархистским утопиям. Отстаивая идею социотехникума, Вольф Гордин подвергал резкой критике чуть ли не все главные течения анархизма. Анархо-коммунизм, толстовство, анархо-синдикализм обвинялись в стремлении к «возврату к простоте», к натуральному хозяйству либо к примитивным хозяйственным организациям- синдикатам. «Настоящий», «прогрессивный» анархизм, а не реакционный (судя по всему, весь анархизм до Вольфа Гордина) --
это <...> шаг вперед к наивысшей сложности, к надкапитализму, к сверхсоциализму, к сверхгороду, к надгороду, к надгосударству, к сверхорганизации, к колоссальному анархическому высокоразвитому и строжайше урегулированному обществу [10, с. 6].
Подобные пассажи настораживают, что же останется от анархизма в этом строжайше урегулированном сверхорганизованном надгосударстве? Видимо, от привычных идеалов анархизма останется немного. Логика Вольфа Гордина не просто далека от анархистской теории, она скорее противоположна последней, что сложно скрыть приставками «сверх-» и «над-». В его сентенциях не хватает другого термина, которое он просто ещё не мог знать, т. к. это слово только-только входило в оборот и применительно к Италии -- totalitario. Этот термин как раз подразумевал абсолютный (тотальный) контроль какой-либо структуры над всеми аспектами общественной и частной жизни. И тексты Вольфа Гордина напоминают скорее предчувствия и чаяния тотальной (полной, всеохватывающей, всеобъемлющей) государственной машины с актуальными для неё претензиями на «сверхорганизацию», «сверхконтроль» и «сверхрегуляцию», с глобальными амбициями, а в терминах В. Гордина получилось бы этакое «сверхсоциалистическое пангосударство».
К выводам об органической связи представлений о тоталитаризме и теоретических построений Вольфа Гордина подталкивают и столь излюбленные им начальные части сложных слов, такие как «пан-», «все-», указывающие: 1) на полный охват чего-либо (панславизм); 2) на нечто нераздельное, цельное, взятое в полном объёме (всеобщность). К подобным оборотам был склонен и брат, Абба Гордин, ведь вместо «пананархизма» он выдвинул свой «анархо- универсализм», а далее -- «интериндивидуализм», термины также подчеркивавшие очередную всеох- ватность, стремление к законченной целостности (универсализм), некую общность, совокупность индивидов, индивидуальностей, их воззрений и установок (по типу интерсубъективизма).
Впрочем, вся «анархичность» «социотехническо- го совершенства» в деле «управления» и «регуляции» общества, как и любые иные приметы анархизма в рассуждениях братьев Гординых и, особенно, Вольфа кажутся нередко чем-то лишним и неуместным. Анархизм часто провозглашали новым порядком, сверхпорядком, что выстраивается не на принуждении, а на свободных, добровольных началах. В конце концов, я помню, что «анархия -- мать порядка!», по крайней мере, так утверждал ещё П.-Ж. Прудон. Только развитие доктрины социотехники вполне закономерно приводит её автора отнюдь не к идеалам безвластного свободного общества и отрицания централизованного управления, а к порядкам технократии, к призывам «Нам нужны техники, политотехни- ки». Что же такое социотехникум, в котором «лабораторно-экспериментально» работают «политотехни- ки» по созданию высокоразвитого политического аппарата? Кажется, это технократия в своем чистом виде, не замутненном даже «лживой наукой».