Одним из факторов выигрыша в войне с внешним агрессором является лояльность мирного населения к своему государству. В силу этого войны Нового времени предполагают такую составляющую, как пропаганда. В информационной борьбе сталкиваются позитивные автостереотипы и негативные гетеростереотипы, утверждение истинности собственной позиции и деконструкция позиции противника. Для достижения успеха стороны конфликта стремятся к установлению монополии информационного воздействия на своих граждан и к слому этой монополии на территории противника. Как писал Уолтер Липпман, пропаганда уже в период Первой мировой войны стремилась превратить все население по одну из сторон фронта в union sacrйe [12, с. 35], что же касается солдат противника, то «им нужны были именно люди - звери» [12, с. 173].
Сказанное характерно для всех современных войн. Однако в неконвенциональных войнах ситуация информационной борьбы приобретает существенную специфику. Можно сказать, что в конвенциональных войнах, которые предполагают учет норм международного права, государства сохраняют монополию на вооруженное насилие, а с ним и на пропаганду. Неконвенциональные войны ведутся как «войны по доверенности» с использованием квазигосударственных или вовсе негосударственных военных формирований. У этих конфликтов очень сложный внешнеполитический фон: за непосредственно борющимися сторонами всегда отчетливо видны иные субъекты мировой политики.
Театр военных действий в неконвенциональных войнах в подавляющем большинстве случаев локальный и ограничивается регионом или несколькими регионами страны. Участие в подобных конфликтах квазигосударственных и негосударственных отрядов влияет на саму атмосферу событий. Зона конфликта пронизывается нелегитимными практиками (контрабанда, незаконное перемещение людей, имитация военных действий для достижения приватных целей и т.д.). Когда война приобретает позиционный характер, возникает резкое различие между линией противостояния и остальной территорией страны, которая внешне возвращается к мирной жизни. Однако из зоны конфликта распространяются оружие и практики насильственного решения любых проблем.
Информационная составляющая неконвенциональной войны обеспечивается противоречивым симбиозом государственных и негосударственных СМИ и иных акторов информационной борьбы. Сейчас основное противостояние разворачивается в виртуальном пространстве. Если в воюющей стране существует много центров политического влияния, то представляющие их акторы действуют по-разному. Для них большее значение имеют интересы их патронов, нежели достижение такого общественного блага как победа. Важную роль в такой борьбе играют фейки и работа с образами, влияющими на настроение, а не со смыслами и фактами.
Целью любой пропаганды является эффективное воздействие на массовое сознание. В конвенциональных войнах эффект достигается через прямое подавление инакомыслия в условиях монополизации информационных потоков. Властными методами усиливается необходимая модальность общественного мнения, а иные позиции делаются нелегальными или попросту криминализируются. Массовое сознание приобретает репрессивный характер по отношению к индивиду.
В неконвенциональных войнах, как правило, полная монополизация информационных потоков трудноосуществима. Население сталкивается с многообразием интерпретации событий. Политтехнологические эксперименты обуславливаются частными интересами и внешнеполитическими вмешательствами. Как в этих ситуациях ведет себя массовое сознание в зоне ведения боевых действий доподлинно неизвестно. К тому же исследовательские практики, которые должны дать об этом информацию, сами вплетены в политтехнологическую деятельность. В этой связи в переосмыслении нуждается сама теория массового сознания. Следует выяснить, насколько она применима в условиях кризиса и войны. Война на Донбассе за прошедшие четыре года дает для этого обширный материал.
Количество научных публикаций по проблемам массового сознания и такого его формообразования как общественное мнение воистину необозримо. Этапными здесь являются работы Г. Лебона, Г. Тарда, Д. Лукача, А. Богданова, У. Липпмана, Дж. Гэллапа, А. Кроссли, Э. Роупера, Х. Кэнтрила, Э. Ноэль-Нойман, П. Бурдьё, П. Шампаня, Б. Грушина, Б. Докторова, Г. Почеп- цова. В настоящий период эта проблематика все больше рассматривается в политтехнологическом ключе, ярким примером чего являются работы В. Соловья. В украинской научной литературе С. Хобта и А. Дроздов сделали прекрасные обзоры современного состояния исследований этой проблематики. агрессор политический массовый
Цель исследования - проанализировать возможности теории массового сознания как аналитико-методологического инструмента изучения ценностей, настроений, поведенческих установок мирного населения в ходе военного конфликта на Донбассе, возможные направления его развития в результате накопления новых фактов, не предполагающихся в рамках наличных теоретических конструкций.
Для реализации поставленной цели предпринята историческая реконструкция теории массового сознания. Ныне доминирующая теория массового сознания в ходе военного конфликта на Донбассе сталкивается с эмпирическими фактами, которые не могут быть объяснены в её рамках. Нами предлагается направление ее развития с учетом современных войн и общественных кризисов.
Теория массового сознания.
Изучение коллективных духовных образований в мировой социологии осуществлялось с двух исследовательских позиций, которые очерчивали одно предметное поле, но несколько по-разному. Одну позицию определили через понятие «общественное мнение», а вторую - через понятия «массовое сознание» или «сознание масс». Традиция фиксации общественного мнения насчитывает уже около 300 лет.
Элизабет Ноэль-Нойман в монографии «Общественное мнение. Открытие спирали молчания» главу VII назвала «Жан-Жак Руссо вводит в оборот понятие «общественное мнение». В ней прямо указывается, что французский мыслитель впервые употребил словосочетание «l'opinion publique» в письме из Венеции к министру иностранных дел Франции Амелоту в 1744 г. Размышления над природой общественного мнения привели его к важнейшему понятию общей воли [21, с. 228 - 232]. Э. Ноэль-Нойман даже заключает: «Volonte generale можно представить себе как сгусток общественного мнения, а сама она в концентрированном виде отражена в законах. Законы суть только подлинные акты общей воли» [15].
Впрочем, утверждение немецкой исследовательницы о первооткрывателе общественного мнения не следует понимать буквально. В главе XXV того же сочинения она утверждает, что уже Иоанн Солсберийский в трактате «Поликратик, или О забавах придворных и заветах философов» (1159 г.) пользовался двумя латинскими словосочетаниями «publica opinion» и «opinio publica».
Э. Ноэль-Нойман даже заявляет, что «...наша тема - общественное мнение - прослеживается в западном мышлении с возникновения письменности» [15]. Остается удовлетвориться объяснением, что в разные эпохи под общественным мнением понимали разное, а в понятийную форму представления о нем отлились в XVIII в. Именно с этого времени можно говорить о теоретической непрерывности его анализа. При этом субъект общественного мнения смещался от «общества» в понимании «света» (представителей высшего сословия) к совокупности граждан (прежде всего, в роли избирателей). В наиболее завершенной форме этот дрейф произошел в США.
Вторая аналитическая позиция сформировалась во второй половине XIX в. усилиями Гюстава Лебона и Габриеля Тарда. Первый из названных авторов, врач по профессии, для нашей темы, между прочим, интересен и тем, что к своим идеям пришел через наблюдения над поведением больших масс людей в условиях войны (речь о Франко-прусской войне 1870-1871 гг.). Можно сказать, что обстоятельства войны стали толчком к самой кристаллизации понятия «массовое сознание».
Впрочем, было бы несправедливо выводить аналитическую позицию лишь из эмпирических наблюдений. Г. Лебон исходил из представления о коллективной личности расы или народа. Он считал, что расы формируются в процессе длительной коммуникации людей в пространстве общей деятельности, которая приводит к образованию плотной сети связей. «.Как раз эта сеть общих традиций, идей чувств, верований, способов мышления составляет душу народа» [11, с. 137]. Идея народной души отсылает к традиции Вильгельма Гумбольдта и Иоганна-Готфрида Гердера. Г. Лебон парадоксальным образом поместил их в контекст политического макиавеллизма и расизма.
Отражая социально-политические реалии конца XIX в., Г. Лебон сделал вывод: «Наступающая эпоха будет поистине эрой масс» [11, с. 180]. Синонимом массы для него была толпа. Толпы - разрушители мертвых социальных тел. Для них характерно особое состояние психики: «Главной характерной чертой нашей эпохи служит именно замена сознательной деятельности индивидов бессознательной деятельностью толпы» [11, с. 175].
Г. Лебон трактовал толпу расширительно, считая её разновидностями касты и классы, избирателей и парламентариев. Суть здесь не в качествах людей, а в характере связи между ними. Именно так нужно понимать его утверждение: «Как только несколько индивидов соберутся вместе, то они уже составляют толпу, даже в таком случае, если они - выдающиеся ученые» [11, с. 209]. Качеством связей, которыми люди превращаются в толпу, является «одномерность» (воспользуюсь здесь термином Г. Маркузе). Г. Лебон такого термина не употребляет, но писал, что толпа объединяет людей, усредняя их, нивелируя различия между ними: «.Исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, одинаковое направление чувств и идей, определяемое внушением, и стремление превратить немедленно в действие внушенные идеи - вот главные черты, характеризующие индивида в толпе. Он уже перестает быть самим собой и становится автоматом, у которого своей воли не существует» [11, с. 197].
У Г. Лебона еще нет понятия «массовое сознание». Он говорит о душе толпы, а толпу уподобляет организму. «Образуется коллективная душа, имеющая, конечно, временный характер, но и очень определенные черты» [11, с. 189]. Чем многочисленнее толпа, тем больше у её участников чувство силы, которое позволяет человеку толпы «...поддаваться таким инстинктам, которым он никогда не дает волю, когда бывает один. <.> Чувство ответственности, сдерживающее всегда отдельных индивидов, совершенно исчезает в толпе» [11, с. 195]. Эмоции толпы чрезвычайно заразны. Люди в ней как бы спят наяву или пребывают под действием гипноза, становясь чрезвычайно внушаемыми. При этом они жаждут активного коллективного действия, что порождает потребность в вожде. «В толпе людей вождь часто бывает только вожаком, но тем не менее роль его значительна. Его воля представляет то ядро, вокруг которого кристаллизуются и объединяются мнения» [11, с. 286 - 287].
Французский социолог обратил внимание на противоречивый характер сознания толпы, на соединение в нем несоединимых представлений. Он предложил интересное объяснение этому: «Толпа мыслит образами, и вызванный в её воображении образ в свою очередь вызывает другие, не имеющие никакой логической связи с первым» [11, с. 206].
Г. Лебон стремился не демонизировать толпу. Он отрицал существование преступных толп. По его мнению, «преступления толпы всегда вызваны каким-нибудь очень могущественным внушением, и индивиды, принявшие участие в совершении этого преступления, убеждены, что они исполняли свой долг, чего нельзя сказать об обыкновенном преступнике» [11, с. 331]. Он писал: «Толпа легко становится палачом, но также легко она идет и на мученичество» [11, с. 202]. В деятельности масс выявляют себя ценности и формируются связанные с ними институты: «Не при помощи рассудка, а всего чаще помимо него народились такие чувства, как честь, самоотвержение, религиозная вера, любовь к славе и к отечеству - чувства, которые были до сих пор главными пружинами всякой цивилизации» [11, с. 285].
Параллельно с Г. Лебоном и в критическом диалоге с ним теорию сознания массовых групп разрабатывал французский юрист и социолог Габриель Тард. Он пытался дистанцироваться от крайностей социального реализма: «Выражению коллективная психология или социальная психология часто придают фантастический смысл, от которого прежде всего необходимо освободиться. Он заключается в том, что мы представляем себе коллективный ум, коллективное сознание как особое мы, которое будто бы существует вне или выше индивидуальных умов» [23]. Но чаще в ходе анализа его рассуждения не сильно отличаются Г. Лебона: «Таков коллективный ум: образы следуют друг за другом отрывочно, набегая один на другой, нарастая без связи, как в мозгу уснувшего или загипнотизированного человека, и каждый из этих образов захватывает все поле внимания. И тем не менее, большинство индивидуальных умов, составляющих этот коллективный ум, стекающихся для того, чтобы образовать эту великую массу, называемую общественным мнением, способны к последовательности и порядку при группировке своих идей» [23].
Г. Тард справедливо критиковал Г. Лебона за расширительное использование понятия «толпа».
Сам он считает необходимым отделить от толпы публику. Последним термином он называл аудитории СМИ. Толпа, как форма человеческого единства, старше публики, являясь исторически первой ступенью ассоциации. «Возникновение публики стало возможным не раньше начала широкого распространения книгопечатания в XVI в.» [23]. Эти образования различны и по пространственно-временному характеру связей: толпа