всегда концентрируется в конкретное время в конкретном пространстве, публика рассредоточена и существует длительное время.
Г. Тард стремился к системному анализу объектов исследования. Он рассматривает способы классификации публики и толп, не разделяя их непроходимой пропастью. Наоборот, по его мнению, публика может на определенном этапе порождать толпы, когда, скажем, какая-то новость заставляет её членов выйти на улицы. «И в этом смысле публика может быть определена как толпа в возможности» [23]. Диалектика толпы и публики ситуационна, но в целом свою эпоху Г. Тард считал временем публики. В разные её виды превращаются все общественные группы. Благодаря такому виду массовизации «...мир идет по пути интеллектуализации» [23].
Теоретический анализ требует учитывать связи толп и разновидностей публики не только между собой, но и с такими устойчивыми структурами как корпорации и секты. Последние структурные элементы общества требуют определенного прояснения, так как не совпадают с нынешней понятийной сеткой описания социальной структуры. Секта, в понимании Г. Тарда, - это группа людей, объединенных одной идеей, которую они фанатично защищают. Под это определение подпадают и религиозные секты, и политические партии, и научные или художественные школы. Корпорации можно понять, как разнообразные институциональные образования (профессиональные группы, организации и пр.). «.Корпорации идут дальше, нежели толпы, как в дурном, так и в хорошем» [23].
Толпам, которые руководствуются внушенными идеями, вожди поставляются сектами. Г. Тард усматривал серьезную опасность в массовизации общества: «Современная нация, благодаря продолжительному влиянию эгалитарных идей, имеет тенденцию снова стать большой сложной толпой, которую направляют, в большей или меньшей степени, национальные и местные вожаки» [23].
Некоторые идеи Г. Тарда интересны с точки зрения экспликации их возможностей при анализе кризисных периодов в жизни общества. Он был убежден, что есть преступные вожди, преступные публицисты, преступные публики и преступные толпы. Однако, ответственность за преступления распределяется по-разному: «От вождей толпы или мятежа всегда можно требовать ответа за коварство и искусство, которое проявила толпа при совершении своих убийств, грабежей и пожаров, но не всегда они ответственны за ярость и количество бед, причиненной преступной заразностью толпы» [23]. Интеллектуалам и сейчас полезно вспоминать слова французского исследователя: «...Достаточно слабой закваски злости для того, чтобы поднялось огромное тесто глупости» [23].
Г. Тард выделял в сознании масс образование, имеющее прямое отношение к власти, - общественное мнение. В нем он усматривал два аспекта: «.В слове мнение обыкновенно смешиваются два понятия, которые, правда, спутаны, но которые должен различать тщательный анализ: мнение в собственном смысле слова - совокупность суждений, и общая воля - совокупность желаний» [23]. Мнения вырабатываются в коммуникации через разговор. Г. Тард анализирует разные виды разговоров и заключает: «Кафе, клубы, салоны, лавки, какие-либо места, где ведутся разговоры - вот настоящие фабрики власти» [23].
Общественное мнение существует не само по себе, а в единстве с другими коллективными духовными образованиями, участвуя в их общей динамике. «Прежде чем приобрести общественное мнение и сознать его таковым, индивиды, составляющие нацию, сознают, что обладают общей традицией и сознательно подчиняются решениям разума, который считается высшим. Таким образом, у этих трех разветвлений общественного духа мнение начинает развиваться последним, но быстрее всего увеличивается, начиная с известного момента; и оно увеличивается в ущерб двум другим» [23].
Г. Лебон и Г. Тард создали тот понятийный тезаурус, которым до настоящего времени пользуются исследователи массового сознания. Он позволяет строить теоретические конструкции ad hoc применительно к тому или иному исследованию. В рамках этого тезауруса были созданы мифолого-идеологические картины «восстания масс» [16]. В его же рамках разрабатывались политтехнологические рекомендации для власть имущих. Но в его же ранках предпринимались попытки создать инструментарий для фиксации и измерения формообразований массового сознания.
Существенный сдвиг в практиках эмпирических исследований массовых образований общественного сознания (прежде всего, общественного мнения) и в самом исследовательском дискурсе по этому поводу произошел в 1930-е гг. в США. Он был обусловлен методологической революцией в опросных методах, которую прежде всего связывают с Джорджем Гэллапом. Понятно, что такие изменения не совершаются отдельными героями, но деятельность Дж. Гэллапа стала точкой кристаллизации в поисках надежной методологии получения достоверной информации о состоянии общественных установок, настроений и намерений больших масс людей. Борис Докторов, тщательно изучивший методологические сдвиги в опросных методах в США, сделал вывод, что они были делом рук около 100 человек, которых можно считать отцами-основателями изучения общественного мнения. Но особую роль сыграли четыре человека, соединявшие в себе таланты как ученых, так и организаторов-предпринимателей: Джордж Гэллап, Арчибальд Кроссли, Элмо Роупер и Хэдли Кэнтрил [5, с. 26-27].
Б. Докторов рассматривает переход от «соломенных опросов» (straw polls) к массовым опросам по статистически выверенным выборкам с использованием контролируемых процедур взаимодействия интервьюеров и респондентов как переход от донаучного к научному этапу изучения общественного мнения. Целиком можно согласиться с тем, что «научность - базовая характеристика гэллаповского подхода к изучению общественного мнения» [5, с. 452]. Однако, следует обратить внимание на то, чего касается эта научность. Вновь сошлюсь на точную характеристику Б. Докторова: «В частности, научность подразумевает репрезентативность финальной выборки, валидность используемых шкал, продуманность процесса сбора первичной информации, адекватность приемов обработки данных» [5, с. 453]. В сущности, речь идет о научности методов сбора первичной информации и методах её обработки для получения социально-статистических фактов. Несколько утрируя, но тем самым выпячивая суть проблемы, можно сказать, что теоретическим уровнем при получении эмпирического знания в этом случае выступала не социология, а статистика. Не случайно отцы-основатели изучения общественного мнения в США себя называли полстерами и даже с представителями эмпирически ориентированной Чикагской социологической школы контактировали эпизодически и поверхностно [5, с. 292].
В принципе, такое изменение исследовательской ситуации соответствует интенциям науки Нового времени, которая добилась успехов, перейдя от сущностных к операциональным определениям. Эту тенденцию схватил Огюст Конт, говоря о переходе от вопроса «ЧТО?» к вопросу «КАК?» [1, с. 121].
Однако, в случае исследования общественного мнения за операциональными подходами к его пониманию просматривался иной план, связанный с функциями массовых опросов. Реакции на это колеблются от недоумения до резкого неприятия. Скажем, Э. Ноэль-Нойман ссылалась на американского исследователя Гарвуда Чилдса, который насчитал еще в 1965 г. 50 различных определений общественного мнения в научной литературе. Она относительно некоторых определений иронично высказывалась, что они подобны определению атмосферного давления через описание барометра [15]. Во Франции же возникло целое направление критики массовых опросов. П. Бурдьё даже создал текст с однозначным названием «Общественное мнение не существует». В нем он критикует опросы как с точки зрения логики исследовательского процесса, так и с точки зрения общественных функций. С логико-методологических позиций опросы несостоятельны в силу предположений о том, что 1) все имеют мнение; 2) все мнения значимы и обладают равной силы; 3) в обществе есть консенсус в отношении вопросов [2, с. 272]. С точки зрения общественных функций опросы навязывают обществу определенную проблематику, осуществляют манипуляцию сознанием людей [2, с. 280]. П. Шампань сосредоточился на манипуля- тивной функции опросов общественного мнения, вписав их в общий процесс упадка демократической политики как представительства и согласования интересов различных социальных групп. Он писал: «В действительности же политическое пространство парадоксальным образом изменилось так, что замыкается на самом себе. Политическая игра все больше и больше превращается в сугубо профессиональное дело специалистов, которые (в особенности при помощи общественного мнения) претендуют на то, что «дают народу возможность говорить». На самом же деле мы слышим чревовещателей, выдающие свой голос за голоса марионеток» [30].
Действительно, в американской практике массовых опросов изучение общественного мнения вплетено в некую рыночную логику. Во-первых, сама их методология отрабатывалась маркетологами и специалистами по рекламе [5, с. 46-70]. Во-вторых, выборы - деятельность на политическом рынке, который по законам сходен с товарным и фондовым рынками. У политиков задача - продвинуть и продать товар. Реакция рынка выявляется через изучение совокупной реакции индивидов на некое предложение. В политике тоже действуют системные факторы спроса и предложения. Общественное мнение - это политическая ипостась смитовской «невидимой руки рынка». Люди на политическом рынке уравниваются как граждане, а это позволяет складывать их голоса как равные. Голос избирателя равен любому другому голосу избирателя, как доллар одного покупателя равен доллару любого иного покупателя. Границей общественного мнения является определенный политический рынок. Его еще можно уподобить реакции моря потребителей на рыночную погоду.
Есть еще некоторые соображения, которые работают на развитие аргументов критиков массовых опросов. На них наводят факты биографии одного из выдающихся представителей американской интеллектуальной элиты Хэдли Кэнтрила. В 1936 г. он с соратниками при поддержке Фонда Рокфеллера создал аналитическую структуру Office of Public Opinion Research (OPOR). Информацию для работы этой структуры одно время собирал Институт Гэллапа [5, с. 275-276]. Б. Докторов отмечает: «С Кэнтрила отсчитывается история регулярного сотрудничества американских президентов с полстерами. <.. .> Кэнтрил был одним из тех, кто в определенной мере влиял на внешнюю политику США в предвоенный период, в годы Второй мировой войны и во время «холодной войны» [5, с. 267]. История этого американского исследователя и политика позволяет увидеть, насколько сама концепция общественного мнения связана с управлением в условиях демократии. В США нет единого центра, где бы концентрировалась вся полнота власти. Речь не только о формальном разделении властей. Американские элитные группы создали разветвленные сети формальных и неформальных структур (фонды, центры, клубы и пр.), которые имеют отношение к формулировке политических идей, выработке управленческих решений и проведению их в жизнь. Конечно, как и в любой стране американская элита не едина, но ситуативно и стратегически её представители способны согласовывать свои интересы. Наверное, в определенном смысле названные структуру можно назвать первичными структурами власти, которые стабилизируют демократию, не будучи сами демократическими. Собственно, проблема общественного мнения и есть проблема реализации интересов и воли этих элитных групп в условиях демократии. Опрос выполняет в управлении функцию лабораторного исследования реакции на возможное воздействие. Б. Докторов так излагает представления Флойда Оллпорта об общественном мнении: «Согласно Оллпорту, термин «общественное мнение» должен использоваться применительно к ситуации, в которой большое количество людей выражают или могут быть призваны выразить своё одобрение и поддержку (или, наоборот, неодобрение и неприятие) некоторого обстоятельства, определенной личности или масштабного социального начинания, и это выражение отношения людей к предмету обсуждения является столь массовым, интенсивным и решительным, что может оказать воздействие, прямое или опосредованное, на этот предмет» [5, с. 385].
Попутно отмечу, что мимо цели бьет ирония Э. Ноэль-Нойман, когда она сравнивает статью Ф. Оллпорта в первом номере Public Opinion Quarterly, которая называлась «На пути к науке об общественном мнении», со статьей Г. Хаймана «На пути к теории общественного мнения» в этом же журнале через 20 лет [15]. Американские исследователи прекрасно понимали, с чем они имели дело.
Сама немецкая исследовательница общественное мнение также рассматривала его - исходя из главной функции - как институт социального контроля. Размышления над национал-социалистическими грехами молодости и некоторыми провальными прогнозами, сделанными на основе опросов, привели её к созданию оригинальной теории «спирали молчания». В соответствии с нею, люди перестают высказывать свое мнение публично, когда чувствуют, что остаются в меньшинстве. Общественное мнение принуждает большинство людей к конформизму. Она сконструировала ряд оригинальных методик для измерения раскручивания «спирали молчания» (например, железнодорожный тест). Объясняя свои идеи Э. Ноэль-Нойман прибегала к ряду метафорических конструкций. То она усматривала, что люди воспринимают колебания атмосферы мнений через некий «квазистатисти- чейский орган», то сравнивала общественное мнение с социальной кожей. Последняя метафора стала знаменитой. «С одной стороны, наше общество сохраняет его единство - потому что общественное мнение, как кожа, обволакивает эту целостность. С другой стороны, отдельный индивид, страдающий от общественного мнения, ощущает его своей социальной кожей» [15].
«Спираль молчания» - негативная ипостась общественного мнения. Она основана на страхе изоляции, страхе одиночества. Позитивная же ипостась этого образования - солидарность. «Явление, обозначенное здесь понятием «общественное мнение», встречалось и встречается у всех народов во все времена. Общественное мнение базируется на бессознательном стремлении людей, живущих в некотором сообществе, прийти к общему суждению, к согласию, которое необходимо, чтобы действовать и принимать решения соответственно обстоятельствам» [15].
Не буду заниматься критикой внутренних противоречий текста Э. Ноэль-Нойман. Они бросаются в глаза, когда она приводит суждения и о том, что общественное мнение - вечный спутник человека, и о том, что общественное мнение - продукт Нового времени. Исследовательница написала этапный текст, прояснивший многие вопросы, и что еще более важно, пробудивший дискуссии.
В еще большей мере дискуссии стимулируются критикой самого концепта общественного мнения. Критический подход к общественному мнению обладает интеллектуальной привлекательностью и соответствует неким эксплицитным ожиданиям социальной справедливости. Само движение мысли в этом русле ведет к крайним формам, когда общественное мнение объявляется простым артефактом. Например, так рассуждает современный российский историк Павел Уваров, возлагая вину за манипуляции на всю интеллигенцию: «Именно общественное мнение является технологией, механизмом, системой, отвечающей за то, «что», «кого» или «когда» услышат, неважно, массы или «власть предержащие» либо не услышат никогда. Естественно, что организованный характер так называемого общественного мнения, а также то, каким образом и в чьих интересах оно в первую очередь организовывалось (и организовывается) заставляет рассматривать его в качестве системы социального управления преимущественно. В расширенном виде «общественное мнение» можно определить как форму специфического управления социумом со стороны интеллигенции с помощью механизмов мобилизации общественных настроений в соответствии с актуальной структурой её собственных интересов» [26, с. 99].