Продолжалось накопление научных знаний. В конце V в. южнокитайский ученый Цзу Чунчжи с большой точностью вычислил значение числа тт. На рубеже III—IV вв. Пэй Сю усовершенствовал китайские картографические принципы. Трактат «Шуи цзин чжу» («Комментарии к списку водных потоков»), принадлежащий кисти северовэйского ученого Ли Даоюаня, значительно пополнил историко-географические сведения о стране. Расширялись представления и об окружающем мире, в частности о странах Юго-Восточной Азии. Историческая наука в III—VI вв. пополнилась пятью новыми династийными (официальными) историями. Совершенствуется право. В III в. появляются первые труды по теории литературного творчества — сочинения Цао Пи и Лу Цзи. В V в. Шэнь Юэ
80
создает теорию тонизированного стихосложения. Составляются новые иероглифические словари («Цзылинь» и «Юйнянь»). Люди науки того времени были энциклопедистами. Ярким примером тому может служить известный ученый Го Пу (276—324), который в комментариях к различным трактатам проявил себя как знаток древних текстов, астроном, математик, ботаник, зоолог, географ и геолог. Значительные сдвиги происходят в мироощущении. Несколько переосмысливается столь непреодолимая прежде грань между китайцами — жителями Срединного государства — и окружавшими его «варварами». Большим престижем начинают пользоваться отшельничество, бегство от суетности политической жизни, медитация. В аристократической и интеллектуальной среде получает распространение особый стиль жизни «ветра и потока» (фэн л/о), характеризующийся демонстративной отрешенностью от политических дел и повседневных забот, нарочитым равнодушием к богатству и почестям. Это новое видение мира неотделимо от тех кардинальных изменений в идеологии, которые произошли в отмеченный период, а именно оттеснения позиций прежнего, ставшего ортодоксальным при Хань, конфуцианства религиозным даосизмом и буддизмом. Становление даосизма как достаточно широкого религиозного течения происходит во II—V вв. Даосская религиозная практика зиждилась на поисках бессмертия и выливалась в поиски соответствующего эликсира с помощью алхимии, в медитацию, общие моления и мистерии, гадания и прорицания, гигиену питания и совершенствование половой жизни. Разработка и обобщение даосских догматов нашли яркое проявление в трактате «Баопу-цзы» Гэ Хуна (284—363) и трудах Тао Хунцзина (452—536). В царстве Чэн-Хань в Сычуани в первой половине IV в. даосизм стал государственной идеологией. Он пользовался немалым влиянием и при дворе Восточной Цзинь. В 444 г. благодаря стараниям проповедника Коу Цяньчжи даосизм был провозглашен государственной религией в империи Северная Вэй. Но его преобладание оказалось непродолжительным, и он был потеснен буддизмом.
Буддийское учение начало, как известно, проникать в Китай с середины I в. из Центральной Азии. Но до конца II в. его влияние в стране было еще слабым. В III в. буддизм все более проникает в южные районы Китая. Резкий подъем его влияния наблюдается с IV в. Растет количество монастырей и монахов, при храмах появляются общины мирян, переводится на китайский язык обширный буддийский канон, появляются оригинальные китайские буддийские сочинения. В этом плане особенно многое сделали известные проповедники Дао-ань (312—385) и Хуэй-юань (334—417), стараниями которых был разработан образцовый монастырский устав, введен культ Майтрейи и Амитабхи.
«Завоевание» Китая буддизмом продолжалось и в течение V—VI вв. К середине V в. только в империи Северная Вэй насчитывалось около 6500 храмов и 77 000 монахов, а к 530 г. — более 30 000 храмов и 2 млн. монахов. С первых лет V в. навстречу потоку зарубежных буддийских миссионеров в Индию и Центральную Азию устремляются китайские паломники, наиболее известными из которых были Фасянь, Чжи-мэн, Фа-юнь и Сун-юнь.
С рубежа IV—V вв. почти все правители китайских государств покровительствовали буддизму. В Северной Вэй он фактически завоевал положение государственной религии со второй половины V в., в южной империи Лян — с начала VI в. Монастыри, пользуясь покровительством властей, не
81
только превращаются в центры образования, но и приобретают значительные земельные владения, накапливают богатство.
Попадая на китайскую почву, новое учение впитывало многие черты китайской идеологии и культуры. Происходила «китаизация» буддизма, становление здесь особого, самостоятельного очага его развития. Все это способствовало тому, что буддизм здесь не только быстро занял преобладающие позиции в идеологии, но и органически вошел в сам образ жизни широких масс населения.
Однако распространение буддизма встречало и сопротивление в стране, прежде всего со стороны адептов господствовавшего ранее и продолжавшего сохранять очень сильные позиции в идеологии конфуцианства, а позже и даосов. Критика «варварского» учения велась довольно активно, выливаясь в полемику с его приверженцами. Наиболее остро эта борьба проявилась в середине V в., когда
северовэйский император Тоба запретил буддизм и приказал закрыть все монастыри. Но эти гонения продолжались всего несколько лет. Так же как и аналогичные шаги, предпринятые в 557 г. в империи Северная Чжоу, они не могли остановить дальнейшего распространения буддизма в стране.
Перемены, происходившие в III—VI вв., охватывают также искусство и литературу. Здесь прослеживаются большая утонченность, аристократиза-ция, мощное влияние буддийской идеологии и активное проникновение иноземных культурных достижений. В китайской архитектуре появляется такой новый тип сооружений, как пагода. Вырабатываются и закрепляются новые эстетические представления в живописи. Около 500 г. Се Хэ был написан трактат «Категории древней живописи». В IV в. возникает утонченная пейзажная лирика, совершенствуется портрет, разнообразятся его типы. Прославились своим мастерством такие художники, как Гу Кайчжи, Лу Таньвэнь, Цзун Бин и др. Буддийское влияние четко прослеживается и в сюжетах, и в живописных приемах. Это ярко отразилось
взнаменитых пещерных фресках Дуньхуана. Под сильным и непосредственным воздействием буддийской традиции происходит становление китайской скульптуры как самостоятельного вида искусства. В Китай проникает индийская (буддийская) музыка.
Изменение мировоззренческих ориентиров и жизненных ценностей ярко отразилось на литературном творчестве. Внимание к индивидуальным чертам и проявлениям, утонченность, пессимизм, душевная потерянность, отрешенность, одиночество — характерные мотивы того времени. Их можно проследить
всборнике «Новое изложение рассказов, в свете ходящих» и переживавшей взлет лирической поэзии. Наибольшей известностью пользовались стихи Цао Чжи (194—232), Жуань Цзи (210—263), Тао Юаньмина (365—427), Се Линъюаня (385—433).
Несмотря на всю сложность политической ситуации III—VI вв., не прекращались дипломатические связи и культурные контакты Китая с отдаленными странами. Продолжали, хотя и не так интенсивно, как ранее, использоваться обе ветви Великого Шелкового пути, ведшего из Китая в Среднюю Азию, Иран и далее вплоть до восточных провинций Римской империи. Сильный толчок развитию связей с отмеченными районами, а также с Северной Индией дало проникновение в Китай буддизма, сопровождавшееся встречным движением миссионеров и паломников.
Итак, в III—IV вв. в Китае происходят глубокие и в ряде аспектов радикальные перемены, затронувшие все важнейшие сферы жизни общества. Их истоки уходят корнями к кризису древней империи. Иноземные вторжения,
82
будучи сами обусловлены изменением положения в стране, лишь ускорили и усугубили отмеченные перемены, а не явились их первопричиной. Изживание старого порядка было результатом внутреннего процесса развития, а не случайным или же привнесенным извне. Значимость и всесторонность обрисованных перемен позволяет назвать время, когда они совершались, переходным периодом. Появившиеся тогда новые черты в организации и структуре социума сделали его весьма отличным от того, который существовал в эпоху древней империи. Они знаменуют переход от китайской древности к последующему, традиционно называемому средневековым этапу развития. Вопрос, насколько данный процесс сопровождался изменениями формационного плана, остается дискуссионным.
Ряд характерных для указанного времени процессов: разложение имперского порядка, усугубленное вторжением находившихся на более низкой ступени общественного развития иноземных племен и народов, милитаризация общества, распад его на локальные ячейки, натурализация хозяйства, появление новых категорий полузависимых работников, с одной стороны, и выделение аристократической верхушки — с другой, усиление иерархичности социальной структуры и личностных взаимоотношений — можно рассматривать как признаки феодализации. Радикальность произошедшего тогда сдвига подтверждается и эпохальными переменами в идеологии и мировоззрении китайцев. Вместе с тем в III—VI вв. в стране наблюдаются явления, не характерные для считающихся классическими феодальных нормативов. Несмотря на резкое повышение роли и влияния военных кругов, их преобладание не было юридически закреплено соответствующими привилегиями. Военно-феодальное сословие не сложилось. Равным образом не получила реального доступа к власти верхушка «сильных домов». Ее ведущая на местном уровне роль так и осталась неформальной,, что препятствовало превращению уклада «сильных домов» в господствующий и появлению соответствующей государственной надстройки. Не оформилась как самостоятельное сословие, отличное от чиновного, и выросшая на базе отмеченного уклада аристократия. Большинство крестьянства, как охваченного, так и не охваченного надельной системой, юридически не утратило личной свободы. Определенной расплывчатостью отмечалось и положение неполноправных слоев. Существовавшие внутри «сильных домов» эксплуататорские отношения затушевывались сильным налетом неизжитой патриархальности. Сохранялось применение рабского труда. При всем
отмеченном укреплении сословных перегородок сословное деление оставалось нечетким: официальная практика продолжала исходить из деления всего населения на чиновников и народ, который, в свою очередь, подразделялся на ученых (ши), земледельцев (нун), ремесленников (гун)
иторговцев (шан). Реальные сословные различия, таким образом, не совпадали с формально провозглашенными, что и не позволило сложиться завершенному сословному строю. Резюмируя, можно сказать, что наряду со всеми переменами в Китае продолжали сохраняться многие институты имперского и даже доимперского порядка и традиционной идеологий. Тенденция к изменениям соседствовала с инерцией устойчивости. Таким образом, китайское общество III—VI вв. представляет неоднородную и весьма сложную картину. Однако эта пестрота
иявляется показателем переходности периода. Существо же переходных процессов можно уяснить лишь на основе анализа сложившихся в последующий период общественных структур.
83
КОРЕЯ В ПЕРИОД ТРЕХ ГОСУДАРСТВ
В первые века нашей эры на Корейском полуострове и прилегающих к нему с севера территориях существовал ряд политических объединений, возникавших на племенной основе. На самом севере (в районе совр. Чанчуня) располагалось Пуё, занимая довольно значительную территорию, к югу от него — родственное Когурё, к востоку от Когурё, вдоль побережья Японского моря, — Восточное Окчо и Восточное Е. Севернее двух последних находилось Северное Окчо. К югу от р.Ханган существовали еще три племенных объединения, занимая всю остальную часть Корейского полуострова: Махан (западное побережье), Чинхан (восточное побережье, до государства Е на севере) и Пёнхан, или Пёнджин (к югу от Чинхана); в китайских источниках они называются государствами. Однако государственная организация в них в это время находилась еще в стадии своего возникновения.
Упомянутые объединения возглавлялись ванами, в недалеком прошлом — военными вождями. Однако власть вана не обязательно передавалась по наследству; более того, он мог быть смещен, например, если случались тяжелые стихийные хронические неурожаи и т.п., за которые он, как считалось, нес личную ответственность. Ван выполнял, вероятно, и функции верховного жреца. В структуре власти имелись еще заметные пережитки родового строя, в частности существовало народное собрание (в Пуё — ё'нго, в Когурё — тонмэн), в ведении которого находились некоторые судебные дела. Однако оно функционировало обычно в дни больших праздников и в непосредственном управлении не играло существенной роли. Власть вана как верховного правителя была непререкаемой и полной. Ван выдвигался верхушкой аристократии того рода (общины, племенной группы), которому принадлежала в данный момент ведущая роль в политическом образовании. Степень централизации была в ряде случаев невелика (в частности, в Пуё).
Высший слой общества составляла аристократия (у пуёсцев и когурёсцев аристократы обозначались термином га с добавлением названий различных домашних животных). Аристократия представляла собой членов правящего рода либо вождей и старейшин других родов и общин, входящих в данное объединение. Аристократы выполняли и все функции управления отдельными районами (территориями расселения входящих в союз племенных групп); среди аристократии существовала иерархия по служебному принципу.
Простой народ назывался хахо. По отношению к аристократии его положение было подневольным. Хахо обеспечивали правящий класс продовольствием и предметами обихода; их имущественное положение было неодинаковым. Ниже хахо стояли рабы; в рабство обращали обычно семьи казненных преступников, а возможно, и военнопленных.
Положение Окчо и Е было специфичным в том плане, что эти племенные объединения, во-первых, не имели единого верховного правителя, а во-вторых, находились в зависимости от Когурё. Старейшины и вожди окчос-ких и еских общин носили китайские титулы ху и в ряде случаев самостоятельно сносились с Китаем. Общественно-политическое устройство Окчо и Е было более примитивным, чем Пуё и Когурё. Форма их эксплуатации ко-гурёсцами была даннической. Существовавшие в южной части полуострова Махан, Чинхан и Пёнхан включали в себя соответственно 54, 12 и 12 родо-племенных единиц, или
84
общин (от нескольких тысяч до более 10 тыс. дворов в каждой). По сообщениям китайских летописей, в древности все они составляли «государство Чин». Возможно, в свое время правитель этого «государства», носивший титул вана, и имел какую-то реальную власть, но к III в. его титул
стал чисто номинальным (если вообще сохранялся). Махан, Чинхан и Пёнхан были, возможно, не столько политическими единицами, сколько общими названиями для более или менее родственных по происхождению общин. В Махане китайские авторы отмечают отсутствие укрепленных городов, тогда как в Чинхане и Пёнхане таковые имелись. Те из общин «трех хан», которые имели более тесные связи с Китаем, быстрее шли по пути создания государственности; во всяком случае, прослойка лиц, причастных к управлению и стремящаяся приобщиться к китайской культуре, была уже заметной. Эти люди носили соответствующие одеяния и пользовались в быту различными предметами, произведенными в китайских округах, в том числе и печатями.
В области семейно-брачных отношений пережитки первобытных форм были, видимо, наиболее сильны. Даже у когурёсцев существовали какие-то пережитки группового брака. Существовал и обычай левирата.
На рубеже и в первые века нашей эры в наиболее развитых из существовавших на Корейском полуострове политических образований шло формирование государственности. По традиционной версии, основание государства Силла относится к 57 г. до н.э., Когурё — к 37 г. до н.э. и Пэкче — к 18 г. до н.э. Даты эти связаны с реальными политическими событиями в жизни древних корейских общин, но о существовании в то время государственности говорить еще нельзя — происходил процесс становления этих государств, причем в Силла он завершился несколько позднее, чем в Когурё и Пэкче.
Общей чертой в образовании трех корейских государств было то, что все они сложились на общинной основе, т.е. путем объединения родственных общин-бу, одна из которых имела или постепенно приобретала господствующее положение. Такая община присваивала себе право выдвигать из своей среды ванов. Когурё, в частности, образовалось на основе пяти бу, из которых главенство сначала принадлежало Ённобу, в затем перешло к Керубу (традиционная дата основания Когурё связана, видимо, именно с этим событием) . Силла первоначально тоже состояло из шести бу, одно из которых постепенно заняло главенствующее положение. Пэкче сначала представляло собой одну из небольших общин Махана, со временем усилившуюся и подчинившую себе ближайших соседей.
Становление ранних корейских государств происходило в постоянной борьбе с соседними политическими образованиями, а также с властями китайских округов, образовавшихся на территории древнего Чосона после разгрома его китайцами в 108 г. до н.э. Уже в I в. Когурё подчинило себе Пирю, Хэнин, Янмэк, Кальса, Кэма, Куда, Северное и Восточное Окчо (56 г.), а в начале II в. — племена е (емэк). Еще в 12 г. Когурё полностью вышло из подчинения Китаю, и I— II века отмечены его активной борьбой против китайских округов. В 28 г. в страну вторглось огромное китайское войско, в 49 и 55 гг. Когурё, в свою очередь, совершило крупные походы на китайские владения к западу от р.Ляохэ.
Государство Силла в это время было занято в основном борьбой с соседними политическими образованиями, и в первую очередь с Кая, борьба с которым шла с переменным успехом. В отношении других мелких государственных образований во II в. Силла вело довольно интенсивную агрессию.
85
Оно посылало свои войска на Ымджипполь, были завоеваны Пиджи, Таболь и Чхонхаль, были подавлены восстания Сильджика и Аптока, жертвой Силла стал Сомун. В 209 г. уже по просьбе вана Кая (с которым к тому времени установились дружественные отношения) силлаские войска совершили поход против Пхосанпхаля, а в 231 г. был разгромлен и присоединен Каммун. Силла приходилось отражать и нападения японских пиратов, ибо обмен посольствами и установление дружественных отношений с Японией вовсе не гарантировали от набегов полунезависимых прибрежных японских правителей.
Со второй половины I в. начинаются столкновения между Силла и Пэкче, причем нападающей стороной неизменно выступает последнее.
В III в. в ситуацию на Корейском полуострове был внесен новый фактор. В Китае пала династия Хань, и на севере образовалось государство Вэй. Сначала отношения его с Когурё не были враждебными, судя по тому, что когурёские войска оказывали помощь в усмирении мятежа ляодунского наместника. Но после нападения Когурё на Сианьпин последовали китайские вторжения; особенно тяжелый урон был нанесен Когурё в 254 г., когда вэй-ские войска прошли через всю страну. В конце III в. на севере Китая образовалось сяньбийское государство Муюнов, и Когурё пришлось вести борьбу с ним. В 342 г. в результате ряда опустошительных нашествий Муюнов побежденный ван Когурё был вынужден признать себя их вассалом. Лишь через 40 лет, в
385 г., Когурё смогло нанести поражение Му-юнам, временно захватив даже округа Ляодун и Сюаньту.
Силла в III в. продолжало бороться с японцами, которые девять раз на протяжении этого столетия нападали на Силла, и с Пэкче — за тот же период было зафиксировано двенадцать пэкческих нападений. В 214 г. в ответ на очередное нападение силласцы разрушили пэкческую крепость Сахён. В 245 г. произошло первое столкновение Силла с Когурё, а в 395 г. на северные границы Силла напали мохэ, но были разбиты.
Пэкче в III в. систематически осуществляло захват маханских общин. Эти общины, очевидно, находились в постоянном противостоянии с Вэй, судя по тому, что в ответ на нападение одного из их вождей на крепость Цзилин (в округе Дайфан) китайцы предприняли в 246 г. крупный поход против Махана, захватив несколько десятков общин. Присоединение маханских общин к Пэкче завершилось около 369 г. Около 371 г. Пэкче подчинило всю территорию бывшего китайского округа Дайфан. Примерно в это же время Пэкче установило отношения с китайской династией Цзинь. (Силла установило отношения с Китаем также во второй половине IV в.; первое посольство в Восточное Цзинь было отправлено в 381 г.)
Во второй половине IV в. в своем продвижении на север Пэкче столкнулось с Когурё. В первом столкновении в 369 г. Когурё потерпело поражение. Спустя два года в ответ на поход когурёсцев пэкчесцы осадили столицу Когурё, в 377 г. столица Когурё подверглась новой осаде. Но затем инициатива перешла к Когурё, которое после вступления на престол вана Квангэтхо осуществило успешные походы в 392 и 395 гг. против Пэкче.
Между Когурё и Силла союзные отношения были установлены, когда в Силла прибыл первый когурёский посол (392 г.), а в Когурё отправился силлаский заложник. В 399 г., когда японцы и Кая напали на Силла, последнее запросило у Когурё помощи, и в последующем году когурёские войска изгнали японцев и принудили Кая к капитуляции. В 404 и 407 гг. японцы пытались помочь Пэкче против Когурё, но были разбиты когурёским ваном Квангэтхо.