Итак, к началу войны театры являлись посещаемыми заведениями, формировавшими, наряду с другими проявлениями "культурности", личный престиж зрителя. Но в 1941 г. вновь обозначился неблагоприятный финансовый фактор.
Исследовать вопрос начнем с общей социальной картины, которая сложилась в Уфе, вдали от передовой, в глубоком тылу.
К партийному лозунгу "Все для фронта, все для победы" Башкирия отнеслась ответственно. Люди много работали, отдавали фронту и силы, и личное имущество.
Во время войны, помимо традиционного налогового, сформировался еще один крупный источник пополнения государственного бюджета - Фонд обороны, куда передавались добровольные денежные и материальные взносы граждан СССР. Средства сдавали все слои населения [48, с. 48]. Кстати, не стали исключением работники уфимских театров. Известно, что в самом начале июля 1941 г. они провели общее собрание, на котором решили ежемесячно до окончания войны отчислять в Фонд обороны однодневный заработок. Кроме того, в опасный для страны период многие сочли нужным передать "для укрепления обороны" личные сбережения и ценные вещи, что зафиксировано в протоколе собрания: "артистка Ахтямова - золотые серьги; Дмитриев - золотую цепочку, Горская, Гаскаров, Славинский - несколько золотых вещей, Лаптев - 10 % месячного заработка до конца войны" и т. д. [12, л. 209] (всего за годы войны от населения страны в Фонд обороны поступило 94,5 млрд. руб., 130,7 кг золота, 13 кг платины, 9,5 т серебра [48, с. 49]).
В Башкирии в связи с массовой мобилизацией в действующую армию, как и в других тыловых районах, возник дефицит рабочей силы. Собственно, рабочей силой стали в основном женщины, подростки, пенсионеры, как местные, так и эвакуированные. Обеспечение наиболее рационального использования труда населения требовало максимального задействования в первую очередь квалифицированных кадров, однако издержки военного времени таковы, что зачастую люди, имевшие образование и квалификацию, использовались не по специальности и трудились в промышленности или на строительстве по мобилизации, разрешенной обкомом ВКП(б) [49, с. 153].
Кроме того, труженикам тыла приходилось совмещать основную работу с содействием другим производствам или учреждениям. Вот пример. В августе 1941 г. Башдрамтеатр (45 человек) был командирован в Кармаскалинский район на уборочную. Артисты помогли убрать 120 га хлеба в двух колхозах, а заодно дали 8 спектаклей и концертов в 6 колхозах района [29, л. 30]. Еще пример. Одной из обязанностей артистов была стирка бинтов для военных госпиталей Уфы. Прачечная имелась в подвале театра (Дворца культуры). Народная артистка СССР Гюлли Арслановна Мубарякова, дочь прославленных башкирских артистов Р. Янбулатовой и А. Мубарякова, позднее вспоминала: "Мама брала меня с собой, видимо, оставлять было не с кем. До сих пор перед глазами: густая широкая красная река от бинтов на цементном полу" [50, с. 7].
Работали и уфимцы, и эвакуированные много, но жили бедно. Тяжело устраивался быт приезжих рабочих. Из опубликованных воспоминаний Валентина Михайловича Сергеева и Тамары Васильевны Калининой, рабочих моторного завода, переброшенного в Уфу в 1941 г. из Рыбинска, узнаем следующее: в первые дни эвакуации жить приходилось то в клубе, то в школе, и лишь в результате уплотнения местных жителей появилась возможность обрести скромный угол; заводчанам выдавались талоны на так называемое УДП, т. е. усиленное дополнительное питание, но питание было таким, что аббревиатуру трактовали как "умираю, дай поесть"; заводская смена подростков длилась с 9.00 до 16.00, но они трудились значительно дольше, потому что "на заводе не хватало рабочих рук" и т. д. Причем эти описания, какими бы грустными они ни были, не отражают в полной мере гуманитарную катастрофу в стране. В.М. Сергеев заключил: "Я очень скучал по Рыбинску. Как только появилась возможность, я сразу написал заявление и перевелся в родной город. Когда вернулся, понял, насколько мы лучше жили в эвакуации" [51].
Жизнь интеллигенции не была лучше. Обратимся к рассказу Ливия Щипачева (выше мы упоминали и его, и съемочную группу фильма "Клятва Тимура", с которой он прибыл в Уфу): "Сашка днем на толкучке продал свои кальсоны, и мы купили связку лука. Мне продать было нечего. У меня были сапоги из реквизита киногруппы картины "Как закалялась сталь", которую снимал Марк Донской. Эти сапоги были сшиты на живую нитку и рассчитаны на несколько съемок. Ну а верхняя одежда была в еще более жалком состоянии" [52]. Надо понимать, у Зинаиды Яковлевны Щипачевой, супруги известного поэта и мамы юного, но работающего Ливика, возможности были очень скромные.
Трудно жили в Уфе родственники Любови Орловой. "Наступил момент, - сообщает Н.Ю. Голикова, - когда Левушка (коллега Л. Орловой - прим. Н. Х.), нагруженный продуктами, был отправлен в Уфу, чтобы навестить и подкормить Нонну Петровну (сестру Л. Орловой - прим. Н. Х.) и, главное, привезти в Баку Евгению Николаевну (маму Л. Орловой - прим. Н. Х.)". И еще: "В большой кухне по стенам от пола до потолка стояли клетки с мышами. Бабушка и мама брали их из фармацевтического института - мыши нужны были для опытов. Мы смотрели за ними, за что получали продукты и молоко, что было, видимо, необходимым подспорьем" [39]. Не будем забывать, что речь идет о семье главного инженера одного из эвакуированных предприятий (см. выше).
Ответственных работников, крупных специалистов и их семьи расселяли в гостиницах и на правительственных дачах [19, с. 94], т. е. появляются основания считать, что элита жила в Уфе благополучно. Вновь обратимся к воспоминаниям. На этот раз - академика, директора Института механики Академии наук УССР Михаила Алексеевича Лаврентьева (работы института были связаны с эвакуированным в Уфу из Рыбинска заводом авиамоторов): "Первая зима была самой трудной. Всей семьей - 5 человек - жили в гостинице на 6 квадратных метрах. Дети несколько раз болели. Я большую часть времени проводил на работе"; "Работали много, иногда ночами. Холод стоял лютый, обогревались железной печуркой-буржуйкой и нагревательным реостатом". В 1942 г. условия работы институтов Академии наук УССР были улучшены. Улучшились и условия жизни самого М.А. Лаврентьева. Семьи М.А. Лаврентьева и А.А. Богомольца (президента академии) стали проживать на одной правительственной даче: "Летом 1942 года из гостиницы переехали в двухэтажную обкомовскую дачу в 7 км от Уфы на высоком берегу реки. Первый этаж занимали Богомольцы, второй - мы. <…> Места очень красивые, и детям (двое наших и двое - Богомольцевских) было хорошо". Несмотря на то, что летняя дача потребовала основательной подготовки к зиме, проблема комфорта решилась. Кроме того, за городом ученому удобно было проводить некоторые эксперименты - рядом с домом он испытывал бесшумное огнестрельное оружие. А вот недостаток провианта коснулся и академиков. Так, Лаврентьев, испытывая оружие, иногда отстреливал грачей и мотивировал это тем, что "грачей, собственно, следует считать дичью". Приходилось вспоминать о французской кухне и ловить лягушек из реки Уфимки [53, с. 139-147].
Пожалуй, крупнейшей организацией, переброшенной в Уфу, был Коминтерн. Обычно в литературе упоминается деятельность лидеров этой организации, которые действительно именно отсюда осуществляли руководство международным коммунистическим движением и вещали по радиосвязи всей Европе на почти двух десятках языков [например, 18, с. 387-388]. А немецкий историк и писатель Вольфганг Леонгард, обучавшийся в 1942 г. в школе Коминтерна, представил в воспоминаниях более подробную картину. Фактически Уфа приняла целую инфраструктуру, которая занималась не только радиовещанием, но также обеспечивала радиосвязь, готовила кадры для воспитательной и пропагандистской работы на всех европейских языках, обслуживала Исполком Коминтерна (низшие служащие, включая кухонный персонал) и т. д. Персоналом Коминтерна считались также участники испанской гражданской войны, утратившие здоровье, и их семьи. Международной организации местная администрация предоставила несколько зданий в центре Уфы. Рабочим помещением стал Дворец пионеров (ныне Уфимский авиационный техникум - прим Н. Х.). В Доме связи (ныне Уфимский почтамт - прим. Н. Х.) размещался радиовещательный узел. Жили коминтерновцы в разных условиях. Руководящих работников разместили в новой гостинице "Башкирия"; работников среднего ранга - в геологическом техникуме на нынешней ул. Ленина; сотрудников низшей категории - в сельскохозяйственной школе на нынешней ул. Коммунистической. Уровень комфорта соответствовал статусу жильцов. Иерархичным было и обеспечение продуктами питания. Все сотрудники, работавшие непосредственно в Коминтерне, получали еду три раза в день. Руководящим работникам в гостиницу приносили большие свертки - добавочные пайки. В некоторых случаях для коминтерновцев предусматривались пайки ударника [54, с. 38-61]. Документальные подтверждения иерархичной системы распределения средств найдены группой ученых в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) (на момент публикации Российском Центре хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ)) и опубликованы. Приведем фрагмент сметы расходов Секретариата ИККИ (1943): расходы оперативные, связанные исключительно с работой на заграницу (радиопередачи, телеграммы, командирование за границу работников компартий) - 11 344 720 руб.; заработная плата и социально-бытовые услуги основному аппарату - 6 750 600 руб.; содержание двух спецшкол: для подготовки заграничных кадров и группы оперативного резерва братских компартий - 3 788 597 руб.; заработная плата и социально-бытовые нужды работников спецобъектов - 2 755 306 руб. и пр. Деньги на нужды Уфимского аппарата Коминтерна присылало Управление делами ЦК ВКП(б) [55, с. 250-251].
Итак, наиболее благополучным сегментом населения военной Уфы были иностранные гости, руководившие крупной международной организацией. Но и их благополучие можно считать условным. Уфимский писатель-краевед С.Г. Синенко обработал большой объем воспоминаний коминтерновцев и опубликовал их в книге "Глубокий тыл". Отсюда узнаем, что в гостиничных номерах не было сначала ни кроватей, ни матрацев, поэтому спать приходилось на полу; что настоящим деликатесом считалась вареная картофелина с хлебом и солью и т. д. [56, с. 122].
Отнюдь не театральный экскурс в городскую историю времен Великой Отечественной войны предпринят осознанно. Это портрет различных слоев того самого социума, что считал нужным, несмотря на материальные стеснения и голод, приходить в театр. Это и есть зрители.
Добавим, что специфические условности при посещении театра должны были соблюдать коминтерновцы. Они находились в Уфе секретно, но от светской жизни не отказывались: "Для них была отведена специальная ложа, откуда зрители не могли разглядеть их лица. И входили коминтернцы в зал из специального входа и уходили с постановки раньше, чем она закончится, дабы быть неузнанными" [57].
Теперь вернемся к вопросу зрительской мотивации. Несомненно, сформированная в 1930-е годы мода на "культурность" не исчезла. Вместе с тем в изменившейся ситуации вновь обозначилось агитационно-пропагандистское влияние власти. Опубликованы материалы, свидетельствующие о том, что городские советы созывали совещания учителей, библиотекарей, работников музеев, клубов, театров и др., на которых обсуждались меры по дальнейшему улучшению работы культурно-просветительских учреждений [58, с. 313].
Разумеется, не последним являлся вопрос ценовой доступности театров. Прежде всего, отметим, что все труппы работали в двух форматах: платном и шефском (бесплатном).
Отменить театральные билеты вообще, из гуманитарных соображений, было невозможно. Театр, как и другие предприятия и учреждения, оставался хозяйствующим субъектом и работал в соответствии с финансовым планом (целые архивные тома представляют собой отчеты по выполнению финансовых планов республиканских театров [например, 27]). Все работающие получали зарплату и, руководствуясь собственными предпочтениями, определяли, как ей распоряжаться. Иными словами, в тылу существовало регулируемое государством хождение денег, и затраты граждан на культурный досуг являлись частью денежного оборота.
О доступности театральных предложений судить, тем не менее, непросто. С одной стороны, если сопоставить доходы граждан и цены на театральные билеты, для зрителей сложилась вполне доступная среда. В 1941 г. во Дворце культуры г. Уфы самыми дорогими были места на вечерние спектакли в первых рядах партера - 10 руб.; наименее затратным являлся поход на утренний спектакль с местом на балконе - 1,50 руб. [59, л. 75]. В этот период доходы работающего населения заметно разнились. Для самих театров государство определило заметную разницу оплаты труда работников: художественный руководитель получал 1500 руб. в мес.; режиссер-постановщик - 1250 руб.; артист высшей категории - 1200 руб.; артист 4 (низшей) категории - 225-250 руб.; билетер - 140 руб., уборщица - 125 рублей [59, л. 79]. Простые заводские рабочие зарабатывали около 1000 рублей [51]. Не намного выше - заводская интеллигенция. Так, эвакуированный в 1941 г. из Москвы физик А.С. Давыдов, будущий академик, тогда начинавший научную карьеру, был назначен начальником рентгенологической лаборатории на Уфимский авиационный завод с зарплатой 1000 руб. с последующим повышением до 1200 рублей [60, с. 109].
Казалось бы, уровень доступности театров был достаточно высок. Но нельзя сбрасывать со счетов немаловажный фактор - голод. Буханку хлеба на черном рынке случалось покупать рублей за 200 [51]. Так что каждая копейка была на счету.
На призывных пунктах, в госпиталях, отчасти в подразделениях РККА "культурное обслуживание" было организовано в формате шефской (неоплачиваемой) работы. В декабре 1941 г. заместитель начальника Управления по делам искусств П.А. Судаков докладывал в Башобком ВКП(б) о проведении "с начала войны более 1000 шефских концертов" [6, л. 8].
К шефской работе привлекались не только уфимские артисты, но и знаменитые эвакуированные гости. Так, в плане военно-шефских мероприятий, посвященных 24-й годовщине РККА, т. е. к 23 февраля 1942 г., записано, что русскому драмтеатру следует поставить спектакли "Десант" и "Парень из нашего города", организовать творческий отчет А.Я. Закка, провести 25 концертов в частях и госпиталях; особо оговаривалось, что творческий отчет киевского артиста М.М. Белоусова должен проходить в частях РККА по особому плану. Тогда же был расписан план для Киевского оперного театра: "Запорожец за Дунаем", творческий отчет И.П. Паторжинского и М.Н. Литвиненко-Вольгемут (в гарнизоне), 15 концертов в частях и госпиталях [29, л. 13].
Срыв шефской работы не допускался. Пресекалось злоупотребление платными концертами. Так, 26 января 1942 г. был подписан приказ о снятии с работы руководителя ансамбля башкирского народного танца Башгосфилармонии М.И. Ланго. В Благовещенске, куда ансамбль был направлен для выступлений перед бойцами "в порядке шефства", Ланго выставил условия политотделу дивизии - дал согласие на 3 шефских концерта, если получит возможность провести 4 платных. В упомянутом приказе эти действия были расценены следующим образом: "Дискредитировал работу филармонии в воинских частях" [6, л. 7].
Таким образом, можно утверждать, что в годы войны художественная культура рассматривалась не просто как форма проведения свободного времени. Творческое сообщество должно было создавать нужный настрой, оказывать людям, переживающим тяготы войны, моральную поддержку. В Уфе партийно-государственный аппарат серьезно относился к проблеме "улучшения работы" культурно-просветительских учреждений и создал все условия, чтобы сценические действа в обедневшем городе были доступны публике. Трудоспособные жители Уфы имели возможность приобретать билеты в театр по умеренным ценам, а те категории населения, за которые государство несло материальную ответственность (прежде всего, раненые в госпиталях и призывники), обслуживались бесплатно и тоже не выпадали из культурной среды.