Для наличия состава некоторых государственных преступлений достаточно обнаружения преступной воли в форме угрозы (“похвалка”, “отповедь”). По Статуту 1588 г. покушение характеризуется двумя признаками: во-первых, началом реализации преступной воли и, во-вторых, недостижением преступного результата. Право говорит о покушении только применительно к государственным преступлениям и преступлениям против человека.Законодатель прямо не указывает, но подразумевает так называемые усеченные составы преступлений (государственная измена, ношение оружия при дворе великого князя, “угроза от неоседлого” человека), а также в определенной степени различает материальные и формальные составы преступления, поскольку иногда в описание признаков объективной стороны преступления он включает и причинную связь между деянием и наступившими последствиями. Так, в случае смерти потерпевшего от причиненных ему ран виновный наказывается как за убийство, однако если смерть наступила по истечении 24 дней, то законодатель в этом случае не усматривает связи между деянием и последствиями (р.XI, ст.53).В уголовном законе говорилось о продолжаемых преступлениях, за совершение которых иногда устанавливался весьма интересный порядок назначения наказаний. Так, если должностные лица суда в отношении заключенных в тюрьму “яркую фольгу у везенью чинили” (разрешали “комины у вежи будовати” и пр.), то за это они подвергались наказанию столько раз, сколько бы их в этом обвинили (р.IV, ст.32).Говоря о способе совершения преступного деяния, законодатель в большинстве случае включает его в состав преступления, употребляя при этом выражения “изменнически”, “тайно”, “исподтишка” и т.д. Большое значение в законе придается месту совершения преступления. В статьях, где говорится, что преступление произошло “при дворе господарском”, “в месте нашом судовом”, “на проезжой дорозе” предусмотрены более жесткие санкции. Законодатель также обращает внимание на особенную опасность преступлений, совершенных в местах массового скопления людей. В ряде норм акцентируется внимание на времени совершения преступления (“в зваде вечерней”, во время “посполитого рушенья” и т.д.). Субъект преступления. Принцип индивидуальной ответственности провозглашался в законодательных актах X в. В грамоте Казимира 1447 г. говорилось, что каждый преступник сам несет ответственность за свои «проступки» и не может нести ответственности «ни жена за проступку мужа своего, а ни отец за проступку сына, а ни иный прироженый, а ни слуга ...». Исключение делалось только в отношении государственных преступлений. В отношении простых людей длительный период действовало древнее обычное право с его коллективной ответственностью. Так, в копном судопроизводстве, если след преступника вел в конкретную деревню, ее жители должны были найти и выдать преступника или коллективно выплатить судебные штрафы и покрыть нанесенный преступлением ущерб.
Субъектом преступления закон признавал только физическое лицо (даже если вред причинен животным), достигшее определенного возраста и вменяемое. Впервые о возрасте уголовного вменения упоминал Судебник 1468 г., где говорилось, что дети до семилетнего возраста не могли передаваться в рабство за преступление, совершенное отцом (ст.1). Статут 1566 г. устанавливает уголовную ответственность с 14-летнего возраста. Статут 1588 г. повышает возраст уголовной ответственности до 16 лет. Как правило, не подлежали уголовной ответственности психически больные лица. Законодатель не дает определения состоянию невменяемости, однако отличает «дурней» от «шаленых», которые «за допущеньем Божьим от розуму отошедши». Эти лица при совершении преступлений подлежали специальной изоляции и надзору со стороны родственников, слуг или «вряда» (местной администрации). В случае побега они могли быть подвергнуты тюремному заключению, а в отдельных случаях (повторное совершение тяжкого преступления) и более тяжкому наказанию (р.XI, ст.35).Закон говорит и о состоянии алкогольного опьянения, приравнивая преступления, совершенные «з опильства», к деяниям, совершенным «по злому умыслу» (р.XI, с.15, 22).Субъективная сторона преступления. Статут 1588 г. достаточно четко разграничивает вину умышленную и неосторожную и использует термины «умысльне», «неумысльне» как общеизвестные. В умышленных преступлениях закон различает два элемента: осознание субъектом противоправности совершаемого им деяния и желание совершения его или наступления вредных последствий. Для характеристики умышленности преступления законодатель использует слова «ведаючи», «умысльне» и др. Свидетельство о желании лица осуществить преступление мы видим в ряде диспозиций, где описывается характер действий преступника: «тайно», «скрыто», «исподтишка», «гвалтовне» и пр. Однозначно характеризуются как умышленные государственные преступления.Относительно неосторожной вины законодатель непоследователен. Так, при «неумысльном, а пригодном мужобойстве», которое случилось при определенном стечении обстоятельств («с пригоды, а не хути, не в зваде, але з неведомости», он упускает из виду основной признак отличия случая (казуса) от неосторожности — отсутствие возможности предвидения опасных последствий, хотя само понятие «казус» известно законодателю под названием «пригода». Неосторожность, как правило, влекла за собой только выплату штрафа, который в случае убийства назывался «галоущызнай». Статут 1588 г. специально выделял как неосторожные преступления убийства во время охоты; при строительстве дома (когда кирпич или что-либо иное свалилось на голову человека); при рубке дров (когда топор сорвался с топорища); при спиливании деревьев (когда подрубленное дерево придавило человека); при стрельбе из лука или ружья (когда стрела или пуля, отклонившись в сторону, попала в человека) (р.XI, ст.23).
Мотив преступления почти не влиял на степень опасности и наказуемости, однако в некоторых случаях законодатель прямо указывает на него как на отягчающее или смягчающее вину обстоятельство (убийство «в зваде» (ссоре), в состоянии сильного душевного волнения и пр.). Цель преступления была обязательным признаком уголовных деяний, совершаемых с прямым умыслом. В некоторых статьях законодатель вводит в разряд характерных признаков преступления указание на цель действий субъекта. Так, побег в неприятельские земли признается преступлением, если совершается с целью причинения вреда «господару, и речи посполитой» (р.I, ст.6). Соучастие и прикосновенность к преступлению. Статутам ВКЛ хорошо известно соучастие и они описывают его основные формы: простую, при которой все соучастники принимают участие в действиях, которые составляют данное преступление (соисполнительство); сложную, с выполнением различных ролей; преступное сообщество — устойчивое объединение лиц для совместного совершения преступлений. Однако, даже Статут 1588 г. пока не различает четко типы соучастников, не отделяя интеллектуальное виновничество от укрывательства и пособничества. В ряде статей виды соучастников достаточно четко определены. Как правило, одинаковую ответственность несут все участники преступления, которые были соисполнителями. Так, за умышленное убийство шляхтича людьми «простого стану» все преступники наказывались смертью (р.XI, ст.39). Тем не менее, часто, особенно в связи с сословной принадлежностью человека, ответственность распределяется неравномерно. Например, за убийство шляхтича «в зваде», смертной казни подлежал один шляхтич или же трое простых людей (семеро — по Статуту 1566 г.), остальные соучастники подвергались штрафу и тюремному заключению (р.XI, ст.29, 39). При этом закон не регламентирует, на каком основании осуществлялся выбор.При сложной форме соучастия закон выделяет организатора преступления (называя его иногда главным виновником) и «помочников», то есть тех, кто содействовал совершению преступления своими указаниями, материальными средствами («конми, зброею, людьми албо пенезми» и пр. Причем в законе сделана оговорка, что «слуги панов своих за помочники розумены быти не могуть» (р.XI, ст.38, 1).Много внимания закон уделяет такому виду соучастия как подстрекательство, регламентируя роль лица, явившегося инициатором совершения преступления и возбудившего у другого лица желание осуществить злой умысел. В случае, если подстрекатель осуществляет свое намерение физическими силами другого лица («з направы своее через кого колвек»), то, как правило, за тяжкие преступления оба подвергались одинаковому уголовному наказанию (р.XI, ст.17, 60 и др.). Если же суд усматривал в деянии только «кривду» или «шкоду», то отвечали только исполнители. При отсутствии исполнителя удовлетворить потерпевшего должен был подстрекатель, который при этом мог далее искать исполнителя (р.XI, ст.41).
Подстрекатель психически больного человека рассматривался как исполнитель: «хто такому шаленому брони додал альбо его ку збытку словы побудил, тогды тот сам водлуг важности выступку за то терпети повинен» (р.XI, ст.35).Статуты различают несколько видов заранее не обещанного деяния, не связанного причинно с преступным результатом и образующего самостоятельное преступление (прикосновенность к преступлению): укрывательство злоумышленников, пользование плодами преступления, недонесение о готовящемся преступлении и попустительство.Особую законодательную регламентацию получило в Статуте 1588 г. укрывательство преступления, которое проявлялось в активном поведении лица с целью укрыть преступников или сокрыть орудия и средства совершения преступления. Закон говорит о «переховываньи» преступников, принятии их на службу (р.XI, ст.36; р.XIV, ст.13); оказании помощи при побеге или допущении побега виновного лица до судебного разбирательства (р.XIV, ст.13); создании препятствий должностному лицу в поимке преступника (р.IV, ст.32); освобождении осужденного (р.IV, ст.31) и др.Степень наказуемости за укрывательство зависела от тяжести совершенных преступлений, категории преступников и других обстоятельств. Так, лица, которые укрывали «злочинцев, разбойников, злодеев явных, людей выволаных», подлежали такому же наказанию, как и сами преступники (р.XI, ст.36).Объективная сторона такого вида прикосновенности, как пользование плодами преступления, выражена в Статуте словами: «тех речей злодейских ведома поживал» (р.XI, ст.36). Однако в диспозиции данной правовой нормы не уточнялось, каких именно «речей» и не давалось определение понятия «поживал». Говорилось только об обязательном условии — знании того, что в пользовании находились «речи злодейские».Относительно недоносительства о преступлениях Статут, по общему правилу, не предписывает подданным государства доносить о преступных деяниях и даже считает доносы общественным злом и пытается бороться с ними путем не только непризнания тайных доносов, но и установления лжедоносчику такого наказания, которому мог быть подвергнут обвиненный им человек. Однако закон делает исключение и даже обещает вознаграждение в случае доноса о готовящемся государственном преступлении. В Статуте предусмотрено тяжкое наказание («честь и горло тратити мають») за недоносительство совершеннолетних сыновей о подготовке их отцом государственного преступления, однако закон требует убедительных доказательств того, что сыновья преступника были «ведомыми тое здрады отцовское» (р.I, ст.3).
Такой вид прикосновенности к преступлению, как преступное попустительство, приравнивался к соучастию, и виновный подвергался аналогичному с исполнителем наказанию (р. р.III, ст.36; р.XIV, ст.33). Прямой обязанностью должностных лиц государства (воевод, старост, державцев, войтов и др.) был надзор за использованием торговыми людьми правильных мер и весов, а также борьба с преступностью, тайными корчами и др.Обстоятельства, исключающие преступный характер деяний. В соответствии с провозглашенными Статутом 1588 г. принципами справедливости и законности судопроизводства закон регламентировал и основания, которые исключали преступный характер деяний. Это прежде всего необходимая оборона (хорошо известная уже в Статуте 1529 г.), крайняя необходимость, а в некоторых случаях реализация частного права и согласие потерпевшего.Наибольшую разработку в законе получил институт необходимой обороны. В Статуте 1588 г. говорилось, что состояние необходимой обороны имеет место тогда, когда «за початком» нападающего лицо вынуждено защищаться от нападения («ку обороне примушоный»), то есть речь идет о правомерной защите путем отражения агрессии и причинения вреда нападающему. Действиями защищающегося лица руководит не злая воля, а необходимость, в силу которой оно отражает агрессию и вынуждено защищает жизнь, здоровье, имущество, причем не только свои, но и третьих лиц.Крайняя необходимость как обстоятельство, исключающее преступный характер деяния и его наказуемость, признается Статутом 1588 г. в двух случаях: при сдаче крепости неприятелю по причине внезапного голода (р.I, ст.3) и при убийстве чужой собаки «кием або якою бронею, себе боронячи не пометом, ани стрелбою» (р.XIII, ст.13).Классификация и виды преступлений. В первых писаных законодательных актах древней Беларуси содержались только отдельные уголовно-правовые нормы. Однако уже в них можно увидеть определенную попытку законодателя сгруппировать нормы в определенной последовательности. Так, в Судебнике 1468 г., просматривается первая попытка кодификации уголовного законодательства. В XVI в. в Статутах была осуществлена полная кодификация законодательства государства. Конечно, классификация уголовных деяний, которая основывалась, прежде всего, на объекте преступного посягательства, еще далека от совершенства. Тем не менее, на то время это была достаточно разработанная система размещения правовых норм. Так, самые тяжкие, по мнению законодателя, государственные преступления содержались в основном в первом разделе («О персоне нашой господарской»); преступления против имущественных и личных прав сконцентрированы главным образом в одиннадцатом разделе («О гвалтех, о боех, о головщизнах шляхетских»); название четырнадцатого раздела соответствует его содержанию — «О злодействе всякого стану»; преступления против правосудия сгруппированы в четвертом разделе («О судьях и о судех»); воинские преступления — во втором разделе («О обороне земской») и т.д.