Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

эпоха явно искала чего-то иного, искала тревожно, и встречала сочувствием отрицательные стремления. Они сами, как тогда, так и впоследствии — ревностные поборники народности, не могли и не хотели понять, что протест законный заявлял себя в самом названии своей истории Полевым «Историею русскогонарода».Они,даженескольконедобросовестно,увлеченные враждою к Полевому и пристрастием к старому идолу, видели дажеивэтомназванииодинрасчет,однуспекуляторскуюпроделку, тогда как оно несомненно родилось под влиянием духа протеста... Полевой владел бесспорно чуткостью и отзывчивостью на вопросы своего времени, чуткостью и отзывчивостью замечательными, и для того, чтобы быть истинно великим деятелем в истории нашего развития, ему недоставало одного только — глубокого и пламенного убеждения. Он угадал, что эпохе нужно было отрицание, но не пошел смело за эпохою, как пошел смело Белинский, и потому не овладел эпохою, как овладел ею Белинский...

Эпоха не была народною, но зато действительно была вполне «романтическою», т.е. эпохою чаяний, тревожных порываний к чему-то, брожения сил и даже бесцельной траты их... Три высоких таланта были жертвами этого брожения и этойбесцельнойтратысил:Марлинский,Полежаев,Мочалов...

Это было, может быть, то в нашем развитии, что у немцев так называемая Sturm und Drang Periode16, период «Разбойников» Шиллера, драм Клингера17 и безобразной жизни юного Гёте с другомего,веймарскимгерцогом18, —только,понашемуболее живому характеру, несравненно сильнее и нелепее. У немцев иное дело мысль, а иное дело жизнь: Кант и Гегель были самыми спокойными гелертерами, даже в некотором отношении филистерами;мужествоистаростьГётенепохожибылинаего юность, и из всего кружка этих буйных юношей только один Мефистофель-Мерк кончил самоубийством19 да Шиллер рано умер, «с горя, что он немец», как выражался один оригинально умный российский циник. Но у нас романтизм и тревога отражались в целой жизни лиц и даже поколений, ложившихся в могилу такими же, какими были в колыбели. Мы свято верили

501

А.А. Григорьев

вто, что для наших старших на пути развития братий было только брожением умственным, и прямо, нисколько не колеблясь, ни перед чем не останавливаясь, переводили в жизнь идеи, часто даже плохо их переваривши...

Колоссальные замыслы, тревожные сны и — в действительности — падение в грязь цинизма, как Полежаев, или

всовершенно пустые пространства, как Марлинский, донкихотство, принимавшее не раз восточную и притом татарскую физиономию, истощение жизненных сил не в борьбе, а

впраздном дилетантизме, в праздной игре жизнью, — вот что отличало в эту эпоху натуры действительно могучие. Но болезнь напряженности нравственной распространялась как зараза, и не одни могучие натуры ей подвергались, а все натуры сколько-нибудь впечатлительные, хотя и слабые. На их долю выпадала ходульность и потом падение в пошлость жизни, в пошлость созерцания жизни...

Странно, что Полевой, один из блестящих двигателей эпохи, подвергся последней участи, и сам засвидетельствовал ее в знаменитом эпилоге своего романа «Аббадона».

Вромантизме этой эпохи именно нужно различить два направления. Одно заявляло себя могучими силами, необузданнымистремлениями,колоссальнымизамысламиидавало подчас свидетельства очевидные и несомненные присутствия

всебе таких свойств. Литературно выразилось оно в Полежаеве и Марлинском. Другое постоянно напрягалось и падало в смешное или пошлое, как Полевой и Кукольник. Первое направление само себя разрушало, само себя сжигало, но сжигало как феникс, возродилось ярким, хотя быстро промелькнувшим явлением, явлением Лермонтова; ибо все те элементы, которые тревожно и часто безобразно бушевали и бродили в гениальных проблесках полежаевского таланта, в «АмалатБеке», «Красном покрывале», даже «Мулла-Hype» и «Вадимове» Марлинского, получили целость и гармонию в немногих оставшихся нам созданиях великого, рано похищенного у нас роком поэта, — и нет поводов думать, чтобы элементы эти закончили совсем свое дело, чтобы они вновь не возродились

502

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

в ином великом поэте. Они были и в Пушкине, но он держал стихии в руках, как великий заклинатель; они составляют существенные наши свойства, и лишать нас их может только разве то направление мысли, которое на всякий протест и на всякую страстность смотрит как на зло и преступление.

Другое направление романтизма выразилось в литературе нашей исключительно, кажется, для того, чтобы над ним, как над всем ложным, посмеялся своим горьким смехом Гоголь, да разве для того еще, чтобы оппозиции западничества, враждебно боровшейся с мракобесием самодурства и тупоумной покорностью, было над чем позабавиться. Как ложь, оно исчезло без следа, и со своими непонятыми поэтами Рейхенбахами, кончающими свои похождения мещанским благополучием во вкусе Августа Лафонтена, и со своими итальянскими художниками и импровизаторами, заговаривающимися до «младенческой» — со всеми своими бурями в стакане воды... В сущности, говоря серьезно, все эти Рейхенбахи, Тассы, Доменикины, Нино Галлури20 с их «разгулами жизни»

ис аркадскими сценами плетения корзинок для пастушек — содействовали к отрезвлению нашему от всего «напущенного» на нас и возбудили в литературе не только горький смех Гоголя, но спокойную и здоровую оппозицию здравого смысла и житейского такта, оппозицию, заходившую иногда и за границы в сухо резонерных постройках произведений яркого таланта г. Гончарова, — в слишком низменном подчас уровне жизненного взгляда, выражающегося в крепко действительных произведениях г. Писемского, — в крайностях того психического анализа, которым так сильны и так совершенно новы рассказы гр. Толстого... Ложь на действительность, ложь, ничем не оправдывавшаяся, ни искренностью страстных порывов, ни брожением могучих сил, ложь бессильная

ипотому смешная, вызвала требование правды в изображении действительности, правды во что бы то ни стало, хотя бы сухопрактическойирассудочной,сталобыть,односторонней («Обыкновенная история»), хотя бы низменно и даже подчас пошло житейской («Тюфяк», «Брак по страсти»21), — хотя бы

503

А. А. Григорьев

неутолимой и погрязающей в безвыходном анализе, приводящем в конце концов к апатии (Толстой).

Междутемэтосамоенаправление,бессильноеибесплодное, обязанное каким-либо значением только оппозиции им возбужденной, это направление устремляется тоже на русский быт, на русскую историю, на русскую народность.

И вот в чем была ошибка западничества. Мрачную доктрину добродушного Загоскина считало оно за народное созерцание; клеветы на народность драм Кукольника и Полевого — за выражение народности...

Хотя несколько и смешно по поводу драм Полевого и Кукольника говорить о судьбе нашей исторической драмы, но когда припомним эти факты, еще не слишком давние, факты, не более как лет за пятнадцать назад, и даже еще менее, подававшие повод к толкам весьма серьезным о невозможности русскойисторическойдрамы,онедостаткедраматизмавсамой нашей истории и быте; когда подумаем, что и в настоящую минуту этот вопрос далеко еще не решен и по временам решается еще по-старому, — необходимость остановиться несколько на драматической деятельности покойного Полевого и г. Кукольника, равно как и вообще на фальшивом направлении, от них происшедшем, становится очевидною.

Вопрос вовсе не маловажный, — можем ли мы или нет иметь историческую драму в настоящем смысле? Что до сих пор мы ее не имели, кроме очерков Пушкина да третьего акта «Псковитянки» Мея — это факт, и факт, который вел западничество к прямому заключению об отсутствии драматического движения в нашем историческом быту, к заключению, из которого непосредственно вытекало другое, о невозможности иного,кромеотрицательного,комическогоизображениянашего быта вообще.

Заключения же выведены были из неудачных и смешных попыток изображения.

Смешная сторона нашего романтизма, выразившаяся в разных «Доменикинах» и «Джулио Мости» г. Кукольника, в разных поэтах, художниках, мечтателях Полевого, не доволь-

504

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

ствовалась «изображением итальянских страстей на севере», и перенесла свои бури в стакане воды на почву русской истории и вообще русского быта.

Как в большей части явлений нашей литературы, толчок былданизвне —подражаниемфранцузаминемцам,которыев тридцатых годах (а немцы еще прежде) усиливались создать у себя историческую драму, и создавали только или гениальные парадоксы в драматической форме, как Виктор Гюго, или сумасшедшие сны, как Захария Вернер, или, наконец, пошлости, как Раупах — и много-много что искусные мозаические этюды, как Проспер Мериме в своей «Жакерии».

Историческая драма в настоящем ее смысле была не у многих народов, а именно до сих пор во всей истории человечества только у трех народов — у греков, у англичан и у испанцев.

Потому что возможность настоящей исторической драмы условливается не одною гениальностью поэтов народных, а историческими судьбами народов и известными эпохами.

Драма вообще (трагедия или комедия — это все равно), еслисмотретьнанеесерьезно,естьнечтоиное,какпубличный культ, совершаемый народной сущности, общественное богослужение;позволяюсебевыразитьсятак,употребляяслово«богослужение» в языческом смысле. Тем более историческая драма. Драматург народный, тем более драматург исторический, должен соединять в себе два , по-видимому, несоединимые свойства: глубочайшее прозрение жизни, прозрение мудреца,

ссовершенно непосредственным, нетронутым, никакой рефлексией не подорванным миросозерцанием, отождествленным

смиросозерцаниемсвоегонарода;однимсловом,бытьжрецом, который верует в своих богов и которого не заподозревает поэтому масса в искренности его служения, и вместе — учащим массу, представляющим вершину ее миросозерцания...

Ясное дело, что для такого жречества мало одной гениальности и богатства натуры в жреце. Ни Байрон, ни Мицкевич, например, несмотря на свою гениальность, не могли быть такимижрецами,нивеликийШиллердаженемогбытьвполне

505