Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

такимжрецом,хотявовсенепотому,чтогазета«Век»изъявляет к нему как к поэту мало сочувствия, ни олимпиец Гёте,

Жизнью вполне отдышавший И в звучных глубоких отзывах сполна Все дольнее долу отдавший 22.

Такими жрецами только были мистагог23 Эсхил, разоблачавший тайны мистерий в «Прометее», с «пчелой» народною Софоклом24, инквизитор Кальдерон и комедиант Шекспир. Такими жрецами могли быть Данте и Пушкин, но не были: один был озлоблен в своих верованиях, другой не знал пределов своих верований.

Для исторической драмы есть особенные народы, именно такие, у которых мысль не разъединена с делом, а непосредственно в него переходит, у которых искусство идет об руку с жизнию, а не впереди ее, как у нас и немцев, и не позади ее, как шло некогда у французов. И кроме того, в жизни этих народов для исторической драмы есть особенные эпохи — эпохи, когда великие общенародные события только что отошли на такое приличное расстояние, что могут быть созерцаемы и изображаемы, но не ушли уже так далеко, чтобы одеться для массы туманом, чтобы быть забытыми до утраты к ним кровного, непосредственного сочувствия, кровной, непосредственной с ними связи. Надобно, чтобы дух воссоздаваемого прошедшего веял еще дыханием жизни, носился еще над настоящим. Иначе массе нужно растолковывать совершаемый ей и перед нею культ, а уж плохая та драма или тот культ, которые надобно растолковывать. Мрачная Мойра драм об Эдипе и Атридах была живым верованием для зрителей Эсхила и Софокла. Как только начали рассуждать о Мойре, смягчать ее (смягчая, например, акт матереубийства Электры и Ореста), приводить роковые титанические ненависти и привязанности в более мягкие, более человеческие размеры, — религиозность, искренность драмы упала, и последний цельный грек Аристофан недаром смеялся над Эврипидом, недаром также в лице его

506

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

искренняя трагедия обратилась в искреннюю комедию, культ Мойры в культ Вакха и Момуса. В сущности, он и смеялся-то не над талантливым человеком Эврипидом, а над тем, что талантливый человек упорно держится за распавшуюся форму, которую он, Аристофан, человек гениальный, весьма просто сменил другою — цельной и искренней.

От мистерий религиозных, принимаемых со страстною верою страстным, полумавританским народонаселением; от боя быков с торреадорами и пикадорами, доселе еще не утратившего своего значения для народа; от романсов о Сиде и маврах25, сложившихся почти единовременно с событиями, — в эпоху, только что вышедшую из борьбы, полную ирыцарства

ирелигиозногофанатизма, —нетруденбылпереходкComedia Famosa и Autos sacramentales26 Лопе де Веги и Кальдерона. Тут кроме гения драматургов носились в воздухе веяния великих событий, не исчез еще рыцарский дух, не простыл фанатизм религиозный. Масса могла верить в своюдраму и своих драматургов, как в дело настоящее, серьезное, несочиненное, невыдуманное, столь же серьезное и невыдуманное, как бой быков

икостры инквизиции. Мудрено ли, что жадно смотрелись эти зрелища при дневном даже свете и под палящим солнцем? Это было дело кровное и простое.

Столь же кровное и простое дело была историческая драма Шекспира для того народа, у которого доселе прошедшее не перестает жить в настоящем, и в такую эпоху, когда только что кончилась героическая эпоха славных войн и междоусобных браней, в продолжение которых народ завоевал себе свои кровные права. Шекспир до того был жрецом своего культа, что ни в симпатиях, ни в антипатиях не расходился с народом. Что ему за дело, что Жанна д’Арк была светлым и героическим явлением для своей страны? В глазах Англии и ее толпы была она(какМаринкавнашихпеснях)«злойеретицейиволшебницей»; такою он ее и изображает27. Что ему за дело, что Ричард

III вовсе не был злодеем (как открывается из новейших иссле-

дований)?Впамятинародаосталсяонзлодеем,иШекспирсоздает его таким, каким уцелел он в памяти народа, позволивши

507

А. А. Григорьев

себе только одно: возвести народное представление в колоссальный общечеловеческий тип...

Данте и Пушкин, сказал я, могли бы по данным натуры своей быть такими же жрецами, как греческие трагики, Шекспир и испанцы... Но у народа Дантова не было единства жизни, эпоха его представляла раздвоение идеалов, и он осужден был медными чертами своими увековечивать свои проклятия жизни. Пушкин же поставлен был нашим развитием в еще более странное положение. Вместо определенных верований у него были только гадания о жизни его народа, жизни, которая сама себя забыла...

«Эта Литва — она к нам с неба упала», — вот великое слово разгадки наших странных отношений к нашей истории

ик нашему быту. Это слово так многозначительно в своей комической простоте, что только у великого писателя, каков Островский, могло оно вырваться... Но до этого слова долго надобно было нам доходить, процессом блестящих, но фальшивых карамзинских аналогий, добродушного загоскинского мракобесия,пошлостейпокойногоПолевого,гг.Кукольника,Р. Зотова, Гедеонова и т.д. и т.д.

Ивсе-таки это слово не так оправдывает западничество с его отрицанием, как это кажется на первый раз, не ведет к выводам, что у нас не было жизни (потому что жизнь сама себя забыла), не ведет даже к тому выводу, что у нас не может быть народной исторической драмы, т.е. культа нашей народной сущности, по недостатку материалов для нее.

Надобно всегда различать, как остроумно и глубоко говаривал покойный Хомяков — «божье попущение» от «божьего соизволения». Что татары оторвали нас от XII века и от нашего федеративного будущего, что северо-восточные князьяприобретатели, пользуясь татарским игом, централизировали

ивместе кристаллизировали жизнь, это было, конечно, исторически необходимо, т.е., проще говоря, это произошло. Но ведь произошло также и то, что в эпоху междуцарствия вдруг раскрылисьвсеязвыобщественные,навремязаглушённыехитрыми мерами Калиты и Ивана III и грозной централизацией

508

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Ивана IV, вдруг отозвались все подавленные стороны жизни и выступили под знаменами бесчисленных самозванств. Равномерноивдуховномпроцессенашемсовершаютсятакиефакты, которые показывают, что связь наша с историей и бытом народа вовсе не так разорвана, как это казалось лет за пятнадцать назад, что кругом нас в тишине совершается жизнь, — вовсе не так далекая от жизни даже XII столетия, как это кажется с первого раза. Какая разница, например, в хождениях паломни-

ка XII века игумена Даниила и в странствиях смиренного ино-

ка горы Афонской отца Парфения, прочтенных или читаемых сжаждоюмассоюипрочтенныхсневольнымувлечениемдаже образованным классом, шевельнувших в нем, в этом образованном классе, доселе молчавшие в нем струны, вырвавших слова сочувствия (хоть и величавого) у такого тонко развитого и так мало способного к неприличным увлечениям критика, как экс-редактор «Библиотеки для чтения»28... А эти типы последних времен нашей литературы, бросившие нежданно и внезапно свет на наши исторические типы, — этот Куролесов, например, «Семейной хроники», многими чертами своими лучше теорий гг. Соловьева и Кавелина разъясняющий нам фигуру грозного Ивана, этот мир купеческого, т.е. уединенносамостоятельно развившегося на своей почве, народного быта, раскрытый нам Островским, и т.д.

Да! жизнь точно сама себя забыла до того, что для нее «Литва с неба упала», но ведь что она забыла в самой себе? — факты, а не значение фактов... Почему же, полагая, что «эта Литва к нам с неба упала», жизнь, однако, бьет так метко иногда в такие вопросы, что вы и не ожидаете? Почему, например, в плохой, но народной песне, сложившейся в новые времена, вдруг вас поразит самый верный исторический такт, самая странная политическая память?..

В тридцать первыем году Воевал поляк Москву, Подымался он войной

На Смоленску губерню...

509

А. А. Григорьев

Почему, с другой стороны, появление из-под спуда песен, сказок, преданий народа, сведений о народе действует на нас, развитых и образованных людей, столь ошеломляющим образом, что осторожный и серьезный г. Дудышкин вдруг нежданно-негаданно выскочил с вопросом, народный ли поэт Пушкин?29, и решил этот вопрос отрицательно потому только, что миросозерцание Пушкина и речь Пушкина не похожи на миросозерцание и речь песен, доставленных в «Отечественные записки» г. Якушкиным30, или сказок, изданных г. Афанасьевым31?..

Почему все это? И вправе ли мы остановиться на отрицании в нашей жизни живых элементов, т.е. элементов самобытных, связанных с прошедшим? А западничество именно отрицало их, эти живые элементы, и все наше прошедшее предало проклятию, осудило на небытие...

Я объяснял уже, что было виною такой резкой оппози-

ции.

Последняя фальшь в понимании и представлении нашей народности была наша историческая драма, и едва ли что-либо могло действительно так скомпрометировать нашу народность, как эта незваная-непрошеная драма покойного Полевого, гг. Кукольника, Р. Зотова, Гедеонова и иных... Она была не только смешна, но в высочайшей степени нахаль- на —этаисторическаядрама;онанавязывалапубличнотакой взгляд на историю и быт народа, который людей незнакомых с народом и его бытом вел к одному отрицанию. Припомните возгласы о русском кулаке, зверское самохвальство Ляпунова кукольниковского и татарскую сцену Ляпунова гедеоновского с Мариною; припомните войну Феодосьи Сидоровны с китайцами, припомните Минина и Пожарского в «Руке всевышнего» г. Кукольника... Припомните еще несколько столь же безобразных пародий на нашу историю и быт наш, сходите в театр, когда дают там (еще дают) последнее чадо этого направления, и притом самое пошлое — «Татарскую свадьбу», известную под названием «Русской свадьбы...»32. Нет! Ни одна литература, даже французская в драмах Вольтера33, не

510