Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

крайней степени смешного, до художников г. Кукольника, и 3) сторона протеста. О первых двух сторонах говорить много нечего. Лица Ивана III, боярина Русалки, боярина Мамона, боярина Образца, князя Холмского, пролог и проч., сцены во дворе Ивана, в тюрьмах, свидание Ивана с Марьей, завоевание Твери, — все это до сих пор, вероятно, всем памятно, ибо все это до сих пор высоко художественно, и невольно возбуждает вопрос: какое громадное чутье таланта нужно было для того, чтобы, оставшись верным Карамзину в его всегда правильных сочувствиях (к Новгороду, к Твери и проч.), совершенно высвободиться из-под влияния его, тяготевших над всеми, литых форм; — создать образы, совершенно верные летописям, создать для этих образов особенный, колоритный и вместе простой, нисколько не мозаический язык, вглядеться так проницательно в простые и часто вовсе не колоссальные пружины событий и действий, носящих у Карамзина ложно эффектный блеск величавости? До сих пор никто не превзошел Лажечникова в этом деле: один Мей, повторю я опять, сравнялся с ним в третьем и четвертом акте «Псковитянки». С другой стороны, памятны всем точно так же и мечтания Аристотеля Фиоравенти, достойные Доменикина г. Кукольника, заговаривающегося до «младенческой», и сентиментальный немецкий доктор, столь же смешной, как поэты Полевого, и проч.

ЧтокасаетсядотретьейстороныроманаЛажечникова,до стороны протеста, то протест, очевидно, в нем двоякий. Один, отзывавшийся уже в «Новике», — протест против грубости, невежества и закоснелости старого быта, протест чисто западный, с определенным сознанием идеалов. Другой протест — бессознательно народный, еще смутный, неопределенный как лепет, хотя и правый, — тот же протест, который так ясно высказался в последних произведениях Островского. Этим протестом созданы лица Хабара Симского, Афанасия Тверитянина, любовь дочери боярина Образца и ее трагическая участь, вдова Селинова и т.д. Пусть Хабар еще более блестяще, чем полно, создан, пусть в речах Анастасии и вдовы Селиновой еще неприятно поражают иногда фальшивые ноты; но основа

516

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

отношений их, психологические пружины их натур — верны и народны; но протест, который таится в этих образах, — зародыш протеста самобытного, хотя еще смутного.

Четвертое важное произведение Лажечникова, недавно только явившееся на свет божий, его драма «Опричник» — слабее всех прежних по выполнению, хотя так же знаменательна, как одна из формаций того, что полно, просто и стройно выполняется в наше время Островским. В «Опричнике» дорога вовсе не историческая сторона драмы (кроме сцены в гостином ряду). Странное дело! Лажечников, который в изображении Ивана III и Марфы шагнул через карамзинские литые формы, в изображении Ивана IV и его опричников является чисто рабом этих самых форм и, вместо живых образов, сочиняет ходульнейшие лица, думающие и говорящие ходульнейшим образом. В «Опричнике» дорога его семейная сторона, приход боярыни Морозовой к врагу ее семьи, слова «твоя да Божья», с которыми дочь падает к ногам отца, выдающего ее замуж за немилого, — слова так же вырванные из русской души, как слова Любови Гордеевны Островского («твоя воля, батюшка!»), — намеки на семейное начало. Больше же ничего нет в «Опричнике», нет прежде всего живого, человеческого и вполне колоритного языка...

Как же, позволяю еще раз спросить, прикажете назвать этот бесспорно высокий, но хаотический талант, стоящий на грани западничества и славянофильства, иногда прозревающий народную сущность глубже и западничества и славянофильства, и опережающий лет на пятнадцать наше понимание народности, иногда же фальшивый до очевидности, напряженный до ложного пафоса, и даже смешной до крайней грани смешного, до Полевого и до Кукольника, — как его назвать иначе, как не одною из первых формаций правильного понимания народности, формаций мира идеального, параллельных с допотопными формациями материального мира?

По сочувствиям и идеалам западник гораздо более, чем славянофил, и уж всего менее адепт шишковско-загоскинского направления, вернейший последователь Карамзина в идеях,

517

А. А. Григорьев

умевший, однако, перешагнуть через его литые формы, поклонник преобразования, преобразователя и людей преобразования ипреобразователя,Лажечниководнакожесмутноноситвсвоем творчестве идеалы самобытного, народного протеста, затрагивает, хотя и не всегда правильно, такие струны русской души, которые отзываются полно только через пятнадцать лет потом!

V

Я старался с возможной точностью и подробностью изложить все обстоятельства, под влиянием которых сложилось в нашем умственном процессе явление, называемое западничеством, вывести все причины его происхождения и его сильного развития.

Результат из моего положения вывести, как мне кажется, не трудно.

Не с народностью боролось западничество, а с фальшивыми формами, в которые облекалась идея народности. И вина западничества — если может быть вина у явления исторического — не в том, конечно, что оно отрицало фальшивые формы, а в том, что фальшивые формы принимало оно за самую идею.

Увлекаемое, как всякая теория, роковым процессом к абсурду, к отрицанию значения нашей народности, оно, разумеется, дошло до этого абсурда не вдруг, а постепенно, хотя довольно быстро.

Смелая теория, высказанная Чаадаевым, сначала не нашла себе отголоска в русской литературе. Она разрабатывалась, так сказать, по частям.

Отрицание сперва увидело только разделение между нашей жизнью до реформы Петра и нашей жизнью после реформы... Разделение представилось, да еще и теперь, может быть, некоторым представляется в виде какой-то бездны, расторгающей два мира, ничего общего между собою не имеющие: один —мирзастоя,общественной,нравственнойиумственной тины; другой — мир человеческих стремлений и развития.

518

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

На первый раз западничество выразилось в привязанности и пристрастии к преобразователю и преобразованию — привязанности и пристрастии, которое разделяли с ним многие, впоследствии резко от него отделившиеся деятели (Надеждин, Погодин и другие). Западничество притом, в лице своего высшего деятеля — Белинского, увлекшись формами гегелизма, и на веру принявши змеиное положение великого учителя, что «все, что есть, то разумно», наивно считало себя прямо враждебным как чаадаевской, так и всякой восстающей на действительность теории, доходило в своем примирении с действительностью до самых крайних результатов...

Такое наивное упоение действительностью было, разумеется, непродолжительно.

В 1840 году мысль идет от отрицания к отрицанию. В 1839 году «Отечественными записками» еще с восторгом приветствуется «Басурман» Лажечникова за его народность38; еще появляется юношески восторженная, но до сих пор имеющая свою ценность статья о циклах русских богатырских песен и сказок, с глубоким философским и поэтическим пониманием их содержания и значения39. Через два года являются статьи Белинского о том же предмете, яростно отрицательные40. В 1839 и даже в 1840 годах печатаются еще статьи Коллара о славянстве в «Отечественных записках»41. Через пять лет, в порыве фанатизма и в увлечении борьбы, объявляется там же во всеуслышание, что Турция, как «государство», внушает гораздо более интереса, чем сброд славянских племен, ею порабощенных, — мысль, которой знаменитое мнение «Атенея» 1859 года о цивилизаторской роли австрийского жандарма в славянских землях является только повторением. Но то, что принимается как истина в 1844 году, отвергается единодушно всеми в 1859 году.

Сила западничества заключалась в отрицании ложных форм народности. Как только вместо ложных форм показались настоящие, оно неминуемо должно было пасть, и действительно пало.

519

А. А. Григорьев

Белинский и отрицательный взгляд в литературе

I

Вот что пятнадцать лет назад, и даже менее думали более или менее все мы, — исключая, разумеется, немногих сторонников славянофильства:

«ПетрВеликийестьвеличайшееявлениененашейтолько истории, но и истории всего человечества; он божество, воз-

звавшее нас к жизни, вдунувшее душу живую в колоссальное,

но поверженное в смертную дремоту тело древней России...» (Соч. Белинского, том IV, стр. 333)1.

«Нет, без Петра Великого для России не было никакой возможности естественного сближения с Европою… Повторяем: Петру некогда было медлить и выжидать. Как прозорливый кормчий, он во время тишины предузнал ужасную бурю

ивелел своему экипажу не щадить ни трудов, ни здоровья, ни жизни, чтобы приготовиться к напору волн, порывам ветра, — и все изготовились, хоть и нехотя, и настала буря, но хорошо приготовленный корабль легко выдержал ее неистовую силу, — и нашлись недальновидные, которые стали роптать на кормчего, что он напрасно так беспокоил их! Нельзя ему было сеять и спокойно ожидать, когда прозябнет, взойдет

исозреет брошенное семя: одной рукою бросая семена, другою хотел он тут же и пожинать плоды их, нарушая обычные законы природы и возможности, — и природа отступила для него от своих вечных законов, и возможность стала для него волшебством. Новый Навин, он останавливал солнце в пути его, он у моря отторгал его довременные владения, он из болота вывел чудный город. Он понял, что полумеры никуда не

520