Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

наивной веры были часто самые комические в приложении к действительности, в особенности у нас, где гегелизм по источникам знаком был весьма немногим, а и этими немногими большею частью был усвоен совершенно формально. Слова «дух человечества», «воля человечества» для адептов имели какое-то таинственно реальное бытие, служили какими-то всепримиряющими и успокаивающими формулами. К смельчакам, которые придавали этим формулам только номинальное значение, адепты питали чуть что не презрение, как к ма-

териалистам и либералам.

К числу самых жарких адептов принадлежал Белинский. Силою одного ума и чутья, он, совершенно незнакомый с гегелизмом по источникам, так сказать пережил весь гегелизм внутри самого себя, из намеков развил целую систему и развивал ее диалектически с последовательностью, свойственной одному русскому человеку.

В 1834—36 годах ярый романтик, фанатический поклонник тревожных чувств, страстных грез и разрушительных стремлений юной французской словесности, он вдруг в 1838 г., в зеленом «Наблюдателе» является, по крайней мере по внешним формам своим, совершенно иным человеком, предсказателем нового учения, обещающего примирение и любовь, оправдывающего вполне действительность вообще, стало быть, и нашу действительность33...

Разумеется, он на этом не мог остановиться, потому что неспособен был жить призраками, а искал правды. Не могли остановиться на таком пункте и другие, но от этого пункта можно было идти в совершенно разные стороны. Так оно и было. Аксаков (К.С), которого вступление к его магистерской диссертации о Ломоносове представляет этот момент гегелизма, доведенный до самых комических крайностей, пошел совершенновдругуюсторону.Белинскийжебестрепетношелот крайностей к крайностям, наивно забывая в пользу последних предшествовавшие, фанатически веруя в последние, как единственно истинные, готовый сегодня восторгаться действительностью quand meme34, завтра рвать на себе волосы за эти

551

А. А. Григорьев

восторги, и послезавтра уже совершенно отдаваться новому и озлобленно преследовать свои старые заблуждения...

Но прежде чем следить шаг за шагом за его развитием, нельзя не заметить того, что он всегда остается верным одному, именно, как уже я сказал прежде, — отрицанию и централизационным началам.

Стоит только повнимательнее перечесть два приведенных мною места о национальности, чтобы в этом окончательно убедиться... Основная идея, проникающая эти места, вовсе не национальная жизнь (хоть ей и придаются эпитеты «глубокой, могучей, оригинальной»), а космополитизм. Наша национальная жизнь явным образом представляется здесь какою-то эклектическою. Бытие ее признается только со времен реформы, той реформы, которая устами преобразователя говорила о родном языке, что лучше чужой да хороший, чем свой да негодный. За русскими, как за славянами, не признается ровно ничего, и в круг мировой жизни они не вносят ничего своего, т.е. славянского: значение наше только в многостороннем усвоении европейской жизни, в наших отрицательных достоинствах, в нашей способности усвоять чужое и отрицаться от своего... Это, одним словом, только оборотная сторона медали, только другая сторона того, о чем говорил Белинский в 1836 году.

Логические последствия такого взгляда были: 1) уничтожение всего непосредственного, прирожденного в пользу выработанного духом, искусственного. 2) уничтожение всего местноговпользуобщенационального,ипотомужепринципу всего общенационального в пользу общечеловеческого.

Из первого общего последствия вытекали сами собою с постепенною последовательностью предпочтение поэзии искусственной всякой поэзии народной, и в особенности нашей народной поэзии, и, как крайняя грань логической мысли, знаменитое положение конца сороковых годов, что «гвоздь, выкованный рукою человека, лучше самого лучшего цветка природы». Из второго развивались последовательно: централизационный взгляд на нашу историю, равнодушие к нашему

552

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

славянизму во имя нашего европеизма, и даже какое-то презрениекславянскимстремлениям,насмешливоеивраждебное отношение ко всяким местно-народным, преимущественно малороссийским литературным стремлениям, если только они обособливались...

С особенною ясностью развивает Белинский свой космополитический взгляд в 1841 году, в статье своей по поводу Котошихина.

«Записные наши исторические критики, — говорит он в ней между прочим, — заняты вопросом «откуда пошла Русь», от Балтийского или от Черного моря. Им как будто и нужды нет, что решение этого вопроса не делает ни яснее, ни занимательнее баснословного периода нашей истории. Нор-

манны ли забалтийские или татары запонтийские, все равно, ибо если первые не внесли в русскую жизнь европейского элемента, плодотворного зерна всемирно-исторического развития, не оставили по себе никаких следов ни в языке, ни в обычаях, ни в общественном устройстве, то стоит ли хлопотать о том, что норманны или калмыки пришли княжити над словены? если же это были татары, то разве нам легче будет, если мы узнаем, что они пришли к нам из-за Урала, а не из-за Дона и вступили в словенскую землю правою, а не левою ногою?.. Ломать голову над подобными вопросами, лишенными всякой существенной важности, которая дается факту только мыслию, все равно, что пу-

скаться в хронологические изыскания и писать целые тома о том, какого цвета были доспехи Святослава и на которой щеке была родинка у Игоря».

Не будь эта выходка внушена фанатизмом отрицания, понятного исторически в ту эпоху и необходимого логически, она была бы цинизмом, достойным Сенковского... Не говорю уж о степени ее научно-исторической правды. Наше время доказало, насколько еще важны в истории нашего быта вопросы, которые критик считал лишенными всякого интереса, как мы постоянно возвращаемся к этим вопросам, увлекаемые какойто роковой необходимостью...

553

А. А. Григорьев

«А между тем, — продолжает Белинский, — этот первый и бесплодный (!!) период нашей истории поглощает, или по крайней мере поглощал, всю деятельность большей части наших ученых исследователей, которые и знать не хотят того, что имена Рюриков, Олегов, Игорей и подобных им героев, на-

водят скуку и грусть на мыслящую (!!) часть публики и что русская история начинается с возвышения Москвы и централизации около нее удельных княжеств, т.е. с Иоанна Калиты и Симеона Гордого. Все, что было до них, должно составить коротенький рассказ на нескольких страничках, вроде введения, рассказ с выражениями вроде следующих: «летописи говорят, но думать должно; вероятно; может быть; могло быть» и т.д. Подобноевведениедолжнобытькратко,ибочтоинтересногов подробном повествовании о колыбельном существовании хотя бы и великого человека? И малые и великие люди в колыбели равно малы: спят, кричат, едят, пьют. Даже и собственно исто-

рия Московского царства есть только введение, разумеется,

несравненно важнее первого, — введение в историю государства русского, которое началось с Петра» (Соч. Белинского,

том IV, стр. 337)35.

Время совершило уже суд свой над этим взглядом, и с ним, как с отжившим вполне бороться нечего. Приводя выписки, представляющие заблуждения великого человека, я при- вожуихкакфактызаблужденийцелойэпохи, —заблуждений, вытекавших из ошибочного взгляда, но в высшей степени последовательных и, стало быть, вполне добросовестных.

В недавнее время в журнале «Светоч» явилась статья о Белинском, имеющая целью доказать, что Белинский не был

всущности в последнюю эпоху его деятельности ни западником, ни славянофилом, и указывал на русское направление, на русскую самобытность36. Статья, очень умная, между прочим, не уяснила себе одного, что нельзя быть русским, не бывши славянином, что русское направление, разрывая связи со славянизмом, разрывает связи со своею сущностью и переходит

вотрицательный космополитизм и в апофеозу централизации. Что Белинский, по его пламенной и жизненной натуре,

554

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

смело отрекся бы в пятидесятых годах от своих заблуждений, прямее других отнесся бы к новому направлению, и с такой же чистотою стал бы во главе его, с какой стоял он во главе направления отрицательного, — в этом нет ни малейшего сомнения, но нет ни малейшего же сомнения и в том, что во всем, оставшемся нам от него, он является отрицателем и централизатором, врагом и гонителем народности, как славянской сущности, преследователем всех местных проявлений народности...

В преследовании своем доходил он до жестокой последовательности, до своего рода терроризма. Вот что писал он, например, по поводу книжки, изданной одним из бескорыстных подвижников славянского дела: «Денница ново-болгарского образования»37:

«Цель этой книжки — познакомить русских с возникающим просвещением родственного нам болгарского племени. Цель похвальная и исполненная отчасти недурно. В книжке есть интересные факты. Просвещение болгар пока еще не отличается слишком большим светом; но друг человечества не может не порадоваться и одному началу благого дела. В этом случае, вопрос не о болгарах и не о славянах, а о людях. Все люди должны быть братьями людям. Из-за больших не следу-

ет не любить меньших. Если эти меньшие уж слишком малы, так что едва лепечут кое-что, можно их не слушать; но за-

чем же не порадоваться, что они начинают лепетать и тем дают надежду, что может быть будут когда-нибудь и гово-

рить? Вот, например, стихи — дело другое: если они плохи, им нечего радоваться. Если же они внушены каким-нибудь благородным чувством, как, например, признательностью, — воздадим должную похвалу чувству, а стихи все-таки назовем дурными. Одно другому не мешает. Нам решительно не нравится «Рыдание на смерть Ю.И. Венелина». Вот для примера отрывок:

Плачьте, рыдайте Всы болгарски чада,

555