Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

Изгубихме вечно, Юрья Венелина.

Наш премудрый брат!.. Но на вечный спомен, В нашите сердцата Неговото име, Ше бы безсмертно Ако и умрел…

Впрочем, и то сказать, может быть эти стихи и хороши для людей, знакомых с болгарским языком и болгарским вкусом в поэзии, — не спорим! Учитесь, учитесь,

добрые, почтенные болгары! До того же времени поста-

райтесь внушить своим поклонникам и вообще всем славянофилам побольше вежливости и человечности. Кто более интересуется литературою Франции, Германии и Англии,

нежели болгарскими букварями, на тех они смотрят как на злодеев и извергов, как испанцы смотрели на лютеран, которых в своем невежественном фанатизме называли еретиками. Наши испанцы, т.е. наши ревнители, хоть сейчас готовы были бы учредить инквизицию для истребления духа европолюбия и для распространения духа азиелюбия и обскурантизма, т.е. мраколюбия. Один из них (мы забыли его неизвестное и темное в литературе имя) недавно написал на нас в московском журнале именно по поводу книжки г. Априлова ужасную филиппику, обвиняя нас в равноду-

шии к ученым государствам, находящимся под владычеством Турции, и в любви к немецким гелертам. Прочитав это «предъявление», мы воздали хвалу богу, что живем в XIX веке, а то сгореть бы нам на костре. В самом деле, добрые болгары нас уличили в страшном преступлении. мы,

видите, как-то сказали, что турки — народ, образующий собою государство, а болгаре — только племя, не образующее собою никакого политического общества, и что в этом-то и заключается причина турецкого владычества над вами, как исторического права, которое есть сила.

556

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Досталось же за это и нам, и немецким гелертам! Вспомнить страшно! Если у всех славянских гелертов такой крутой нрав и такая инквизиционная манера разделываться с русскими литераторами, которые не хвалят их сочинений, то русским литераторам придется также избегать всякого с ними столкновения, как вы избегаете его с турецкими кадиями... Да! просвещайтесь, добрые болгары! Дай бог вам успехов! Даже пишите стихи, если не можете без них обходиться; только бога ради, берегитесь защитников, ко-

торые роняют вас своим заступничеством и вредят вам больше турков» (Соч. Белинского, том VI, стр. 447)38.

Судить, собственно, самого Белинского за эту выходку нельзя. Злость ее вызвана была бестактностью защитников славянского дела, и если я привел ее в настоящем случае, то вовсе уж, конечно, не из желания глумиться над проигранным делом отрицания и централизации, а для того, чтобы показать, до какой степени беспощадности может простираться последовательность принципа и фанатизм веры. Да, повторишь еще раз невольно слова великого поэта:

Keimt ein Glaube neu

Wird oft Lieb und Treu,

Wie ein böses Unkraut ausgerauft*.

He входя еще в разбирательство частных причин, вы-

звавших со стороны Белинского иронически раздраженную диатрибу, в оправдание ее жестокости припомню только читателям, что она относится к 1842 году, ко времени, когда спор двух лагерей совершенно еще не выяснился, когда противники положительно не понимали друг друга...

«Славянство и народность» значили для Белинского вовсе не то, что значат они теперь для нас. Он видел в них сторону мрака и застоя, видел в них препятствие ходу гуманной цивилизации. В общей схеме его философско-исторического

*  Когда встает новая вера, то часто дружба и любовь вырываются с корнем

как сорные травы.

557

А. А. Григорьев

миросозерцания народы и народности вообще играли переходную роль в отношении к отвлеченному идеалу человечества. Идеал этот имел для него реальное значение... Не доходя еще до положения о том, что «гвоздь, выкованный рукою человека, дороже и лучше самого роскошного цветка природы», он уже приближался к этому положению, к которому вел его гегелизм левой стороны, столь же несправедливый в своих резких выводах, как гегелизм правой стороны в своем формализме... Принесение народного вообще в жертву общечеловеческому, и принесение всего непосредственного в пользу благоприобретенного, созданного духом, были только прямым результатом доктрины, совершенно отделявшей дух от природы.

Замечательно, что, под влиянием увлечения доктриною, Белинский постепенно все более и более терял всякое сочувствие к народной, непосредственной, безыскусственной поэзии, не только к нашей и славянской в частности, но ко всякой вообще...

«Слава богу, — говорит он, разбирая в 1844 году новогреческие народные стихотворения, — теперь это беснование (собирать народные песни и переводить чужие!!!) уже про-

шло; теперь им одержимы только люди недалекие, которым суждено вечно повторять чужие зады и не замечать смены старого новым. Никто не думает теперь отвергать относительного достоинства народной поэзии; но никто уже, кро-

ме людей запоздалых, не думает и придавать ей важности,

которой она не имеет. Всякий знает теперь, что в ней есть своя жизнь, свое одушевление, естественное, наивное и простодушное, но что все этим и оканчивается, ибо она бедна мыслию, бедна содержанием и художественностью» (Соч.

Белинского, том IX, стр. 102)39.

Такой взгляд на поэзию народную вообще, хотя и в высшейстепенинеправильный,нодовольноещеспокойный,переходил у нашего критика в совершенно враждебный и фанатически нетерпимый, как только дело касалось до нашей или до славянской народной поэзии.

558

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

«Все, — говорит он, — согласились в том, что в народной речи есть своя свежесть, энергия, живописность, а в народных песнях и даже (?) сказках своя жизнь и поэзия, и что не только не должно их презирать, но еще и должно их собирать, как живые факты истории языка, характера народа. Но вместе с этим, теперь никто уже не будет преувеличивать дела и в народной поэзии видеть что-нибудь большее, кроме младенческого лепета, имеющего свою относительную важность, свое относи-

тельное достоинство. Но отсталые поборники блаженной памяти так называемого романтизма упорно остаются при своем. Они, так сказать, застряли в поднятых ими вопросах, и, не совладав с ними, с каждым днем более и более вязнут в них, как мухи, попавшиеся в мед. Для них «не белы снежки» едва ли не важнее любого лирического произведения Пушкина, и сказка о «Емеле дурачке» едва ли не важнее «Каменного гостя» Пуш-

кина...» (Соч. Белинского, том IV, стр. 158)40.

IV

Было бы неуместно останавливаться на подробном анализе всех последствий того принципа отрицания и централизации, которого поборником был Белинский, и приводить все его выходки против народности вообще, против нашей народности, против возможности местной малороссийской литературы и поэзии, против значения Востока в человечестве и т.д. Время совершило свой суд над этой доктриной, опровергло ее и фактами (Шевченко), исследованиями ученых (Буслаев), общим, повсеместно и постоянно распространяющимся, сочувствием к народности. Заблуждения Белинского имели в сущности один характер, проистекая из одного источника, именно из исключительно исторического воззрения.

На дне этого воззрения лежит — в какие бы формы воззрение ни облекалось — идея отвлеченного человечества. Безотраднейшее из созерцаний, в котором идеал постоянно находитсявбудущем(im Werden),вкоторомвсякаяминутамировой жизни является переходной формою к другой столь же пере-

559

А. А. Григорьев

ходной форме — бездонная пропасть, в которую стремглав летит мысль без малейшей надежды за что-либо ухватиться, в чем-либо найти точку опоры.

И так как человеческой натуре, при стремлении ее к идеалу, врождено непременное же стремление воображать себе идеал в каких-либо видимых формах, то мысль невольно становится тут нелогичною, невольно останавливает безгранично несущееся будущее на какой-либо минуте и говорит: «hie locus — hie saltus»41. Минута эта, естественно, уже есть последняя, настоящая... Вот тут-то, при такой произвольной остановке начинается ломка всего прошедшего по законам произвольновзятойминуты;тут-тоисовершается,например, то удивительное по своей непоследовательности явление, что человек, провозгласивший закон вечного развития, останавливает все развитие на идеалах германского племени как на крайнем пределе42; тут-то и начинается деспотизм теории, доходящий до того, что все остальное человечество, не жившее по теоретическому идеалу, провозглашается чуть-чуть что не в зверином состоянии. Душа человеческая, всегда единая, всегда одинаково стремящаяся к единому идеалу правды, красоты и любви, как будто забывается; отвлеченный дух человечества с постепенно расширяющимся сознанием поглощает ее в себя. Последнее слово этого отвлеченного бытия, яснейшая форма его сознания есть готовая к услугам теория, хотя, по сущности воззрения, если бы только в человеческих силах было быть верным такому воззрению, и это последнее воззрение должно поглотиться позднейшим, как еще более ясным, и т.д. до бесконечности.

Неисчислимые, мучительнейшие противоречия порождаются таким воззрением.

Отправляясь от принципа стремления к бесконечному, оно кончает грубым материализмом; желая объяснить общественныйорганизм,скрываетотсебясамогоиотдругихточку его начала — бытие человечества, пока оно не разветвилось на народы. И все это явным образом происходит от того, что вместо действительной точки опоры — души человеческой, бе-

560