Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

А. А. Григорьев

как и многих, но в нем было всегда нечто высшее теорий, чего нет во многих. Вполне сын своего века, он не опередил, да и не должен был опережать его. Чем дольше боролся он с новою правдою жизни или искусства, тем сильнее должны были действовать на поколение, его окружавшее, его обращения к новой правде. Если бы Белинский прожил до нашего времени, он и теперь стоял бы во главе критического сознания, по той простой причине, что сохранил бы высшее свойство своей натуры: неспособность закоснеть в теории против правды искусства и жизни.

В наше время он не был бы ни отрицателем, ни централизатором, хотя подлежит сомнению и то, что он был бы славянофилом. Славянофильство может быть играло бы только роль кратковременного момента в его развитии — не более.

566

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия

Ты видишь: я припоминаю, Алеко, старую печаль.

Пушкин

I

Бываютвлитературевещи,которыесовершенноускользают от внимания современников, но которые для последующих поколений представляют собою факты в высшей степени замечательные, озаряют целые направления. Таких вещей не надобно искать между крупных литературных явлений, ибо в таком случае они были бы замечены современниками; такие вещи пишутся обыкновенно без всяких притязаний на какоелибо значение, пишутся так, вполне от души, вполне наивно. В них мысль известных направлений является по-домашнему, нараспашку, как может быть и не хотели бы показать ее главы известных направлений, или, по крайней мере, как не хотели бы они показать ее сначала. В таких проговорках направлений, — проговорках по большей части нежданных и ранних, сказывается нечто роковое... Рада бы курочка не идти, да за хохолок тащут.

К числу таких наивных и в историческом смысле драгоценных вещей принадлежит письмо благороднейшего из смертных М.Н. Загоскина к издателю первоначального «Маяка» (1840 года) Петру Александровичу Корсакову, — письмо, которое издатель, как сам говорит в примечании, поместил, скрепя сердце.

567

А.А. Григорьев

Всвоем роде это наивное письмо Загоскина так же смело, как знаменитое письмо Чаадаева. Не надобно забывать только неизмеримую разницу между авторами писем в отношении к умственномуихразвитию,равнокакитого,чтоодин,Чаадаев, рассек хорошо ли, худо ли гордиев узел лжи, а другой... другой только открыл заткнутое до тех пор отверстие, из которого полилась всякая нечистота.

Вот это письмо. Я привожу его целиком, как очень немногим известное и всеми забытое, а между тем знаменательное по отношению к вопросу, составляющему предмет моих исследований.

«Любезный друг, Петр Александрович! Давно уж я сбираюсь писать к тебе и поблагодарить тебя за истинное удовольствие, которое приносит мне чтение твоего издания, и вот наконец собрался, тогда как бы мне вовсе писать не следовало, потому что я, измученный ужасными спазмами, три дня уже ничего не ели едва могу отслабости сидеть на стуле;но сердце мое не терпит немоты — я прочел или, лучше сказать, проглотил последнюю (IV) часть «Маяка» — ретивое закипело, склянку с микстурой за окно, перо в руку и пишу».

Прежде всего надобно заметить, что М.Н. Загоскин был именно один из тех редких вполне искренних и чистых людей, у которых «сердце не терпит немоты». Стоит только прочесть очерк его личности, художнически набросанный С.Т. Аксаковым в биографии Загоскина и в разных местах «Воспоминаний»1, чтобы в этом убедились все читатели, не знавшие Загоскина как писателя и как человека. Что Загоскин был точно болен и точно оживлен чтением «Маяка» до того, что склянки с лекарствами полетели в окно и что он тотчас же схватил перо, чтобы передать свои впечатления, в этом грех и сомневаться. Что же, спрашивается, подвигло и оживило так эту добрую, честную, искреннюю натуру, которая до старости воспламенялась легко, как серная спичка? Что?..

Авот послушайте:

«Боже мой! сколько в этой части прекрасных вещей! —

что за логическая, светлая и умная голова у твоего товари-

568

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

ща Бурачка! — сколько новых, ясных идей, сколько святых ис-

тин! — Наконец, благодаря бога, явилось у нас издание книги, в которой говорят прямо, что без религии не может быть и хорошей литературы...

Когда я прочел между прочим в разборе «Героя нашего времени» следующие слова: «Как не жаль хорошее дарование посвящать таким гадким нелепостям из одной только уверенности, что они будут иметь успех; дело давно известное, чем всего скорее угодишь слабым людям; но дело ли художника пользоваться этой слабостью людей, когда художник призван именно врачевать эту слабость, а не развивать ее»,— то я так бы и бросился к Бурачку на шею — да на беду, шея-то его в Петербурге, а мои руки в Москве — так прошу тебя, любезный друг, исполнить это за меня par procuration2. Однако ж, я не во всем согласен с твоим сотоварищем и в двух случаях вовсе его не понимаю — вот в каких именно.

Не понимаю, как мог Бурачек, человек религиозный, логический, человек, который так хорошо определил достоинство «Героя нашего времени», — как мог назвать Марлинского колоссом? О господи! да простится ему этот грех и в сей

ив будущей жизни! Что такое был Марлинский? Рассказчик с талантом и воображением. Марлинский, этот, по временам самыйрабскийподражательнеистовойфранцузскойшколы — этот бонмотист, щеголяющий самыми нелепыми сравнениями

иостротами, этот умник, который, живя на Кавказе, описывал нравы московского общества по Бальзаку и, вероятно, лучше знал быт дербентских татар, чем русских мужичков; этот исковерканный, вычурный, осыпанный полинялыми французскими блестками Марлинский, который говорит, что улитка разговора перешла на другой предмет, и думает, что сказал очень умно; этот безусловный обожатель Запада и всех его мерзо-

стей, —этотМарлинский,которыйнаходит,чтомеждудиким чеченцем и русским дворянином менее расстояния, чем между этим последним и каким-нибудь французским маркизом или английским лордом, как будто бы все маркизы и лорды люди истинно просвещенные, а все русские дворяне решительно не-

569

А. А. Григорьев

вежды, Марлинский, у которого во всех сочинениях подобные нелепости рассыпаны тысячами; Марлинский, который коверкал, увечил, ломал, терзал без всякой пощады русский язык; Марлинский, который изредка говорил языком человеческим, и никогда не согревал души читателя ни одной высокой религиозной мыслью; наконец, Марлинский, в котором я только потому и признаю истинный талант, что, несмотря на все эти дряни, он читается с удовольствием, — этот Марлинский — колосс! Что же после этого тот, кого Бурачек называет пигмеем? что ж он такое? инфузорий?»

Яещенеостанавливаюсьпоканачастномпредметевражды и озлобления покойного Загоскина на Марлинского, хотя одной этой вражды к нему, — вражды честной и искренней со стороны такого честного и искреннего представителя застоя, как Загоскин, — достаточно для того, чтобы заставить всякого серьезного мыслителя переверить взгляд Белинского на деятельность А.А. Бестужева, взгляд, относящийся к тому переходному моменту примирения с действительностью, на котором в общих своих задачах не остановился долго наш великий критик и который во многом сходится со взглядом Загоскина. Дело пока не в Марлинском. Загоскин ненавидит в Марлинском начало тревожное, начало движения и порыва вперед, ненавидит наивно и ненавидит до того ослепления, что обвиняет А.А. Бестужева, который был русским человеком по крайней мере не менее его, М.Н. Загоскина, «в безусловном обожании Запада и всех его мерзостей». Вот что важно как факт, и в осо-

бенности важно то, что Загоскин упрекает критика «Маяка» в непоследовательности, упрекает с точки зрения застоя совершенно справедливо, до того справедливо, что Корсаков в примечании принужден оправдывать Бурачка и с головою выдать Загоскину Марлинского.

Человекпростойиискренний,какЗагоскин,наивнейшим образом влечет теоретиков в роковой путь:

«Другой случай, — продолжает Загоскин, — касается одного меня. Бурачек говорит, что всех русских романистов нельзя обвинять в религиозности. В этом общем числе, ве-

570