Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

роятно, нахожусь и аз многогрешный. Я могу быть писателем бездарным, невеждою — всем, что ему угодно; но чтоб в романах и повестях моих не проявились идеи религиозные, нет! воля его, в этом я никак не могу согласиться. Я не сомневаюсь, убежден, верую, что мой первый роман обязан своим успехом именно религиозному чувству, которым он согрет. Если Бурачек, прочтя первый том «Аскольдовой могилы», не заметил в этом романе решительно религиозного направления, то или ему не угодно было вовсе обратить на это своего внимания, или наши понятия о религиозности не имеют ничего общего».

Не самолюбие оскорбленного автора — нет! это можно сказать положа руку на сердце — внушило Загоскину эти строки, а оскорбленное убеждение человека, честно и горячо служившего убеждению. И вот он во имя этого горячего убеждения тянет тех, которых признает своими собратьями, как говорится, «на расправу». Отступать нельзя. Корсаков в примечаниях извиняется перед романистом и прямо говорит: «Guilty!3 Вот и все оправдание! Я и товарищ совершенно согласны во всем этом...» Это даже трогательно, кроме всяких шуток.

Но точно ли отступать перед религиозностью М.Н. Загоскина и его романов было нельзя? Вот это другой вопрос. Последствия доказали, что можно, но только последствия доказали это, и еще доказывают, и может быть долго еще будут доказывать, что между обскурантизмом и религиею света, между застоем и учением любви — нет ничего общего... Для всех этих последствий нужны были и простая книга отца Парфения, поразившая своей простотою мудрых и разумных и жадно прочтенная толпою, и глубокое мышление И. Киреевского, и блестящие, оригинально смелые и широкие взгляды Хомякова, и полное веры, любви и жизни слово архимандрита Феодора, и, позволю себе сказать, чисто земные литературные явления, — явления натурализма, на который всего более нападали слепые поборники застоя. Посмотрите, как побледнел юродивый Митя «Юрия Милослав-

571

А. А. Григорьев

ского» перед одной главой в «Детстве» Толстого, где с такой правдой и любовью изображено лицо юродивого, так что вы

вэтом простом художническом изображении не заподозрите не то что тени фальши, но даже какой-либо сентиментальносубъективной примеси. Сравните смерть идеального добродетельного человека в романе «Рославлев» с смертями севастопольцев у Толстого же, или сцену действительно теплую, но фальшивую по примеси субъективного и сентиментального, — сцену смерти боярина Кручины-Шалонского в «Юрие»... ну хоть со сценою смерти простого благочестивого мещанина в очерках г. Зарубина, печатающихся в «Библиотеке для чтения» под названием «Жизнь», — очерках, замечательных в высшей степени, как свидетельство громадных шагов натурализма в наше время4... Сравните все это между собою, — сравните, наконец, противно-сентиментальное добродушие загоскинских лиц с типами Островского, вроде Агафона5, и для вас будет ясно, что перед «религиозностью» загоскинских романов отступить было можно без оправданий и извинений во имя правды и жизни.

Но теория — слепая и узкая, как всякая теория — отступить не могла и повлеклась к крайностям роковым процессом.

«Я полагаю, — продолжает нещадно последовательно наивный талантливый человек застоя, — что религиозность

вромане состоит в том, чтоб при всяком удобном случае на-

поминать читателю, что земная жизнь есть не цель, а только средство к достижению цели; что без христианской религии нет истинного просвещения, что мудрованья западных философов есть только медь звенящая и кимвал звяцаяй, и что на-

конец одна только вера во Христа дает человеку возможность быть истинно добродетельным; все это — видит бог — может быть очень дурно, но я стараюсь выполнять во всех моих сочинениях».

Что за удивительная смесь — невольно перерву я выписку — высших, несомненных истин, с узкими, чисто личными враждами против философии, с чисто личными стремлениями заставлятьискусство напоминать,указкойуказывать.Неволь-

572

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

но повторишь слова, сказанные отцом архимандритом Феодором в его борьбе с г. Аскоченским: все обскуранты, кажется, думают, что для бога разум человеческий так же мало дорог, как для них!

«Правда, — говорит далее Загоскин, — с некоторого времени я поослабел, потому что устал воевать один против на-

ших скептиков, европейцев, либералов, ненавистников России,

всех апологистов неистовых страстей и поэтов сладострастья,

т.е.защитниковземнойжизниивсехеенаслаждений.Нокогда стал выходить ваш «Маяк», и я познакомился с Бурачком, то сердце мое снова ободрилось; я сказал: «Слава богу! Теперь я не один — нас двое! теперь есть у меня сослуживец на этом ратном поле — да еще какой? чудо-богатырь!» Не тут-то было. Бурачек не хочет меня признать и товарищем. Жаль! — Наш полк не велик, а их — избави господи!!»

Удивительно виден в этом месте Загоскин, — виден и для тех, вероятно, которые не знали его, не читали даже его сочинений, а читали аксаковские «Воспоминания», — добродушный, наивный, недалекий — кидающийся на шею и — таков фанатизм теории — чуть что не инквизитор в своих умственных враждах. Да иначе и нельзя. Теория требует жертв, как древние идолы. «Домашняя беседа» обнаружила же в прошлом году интимную переписку Загоскина, переписку, из которой видно, что мрачное изуверство и ему самому грозило огненными сковородами за сомнение в огненных сковородах...

Благодушный старый ребенок играет с огнем, а все-таки остается старым ребенком. Так с ним и обращаются мудрые друзья его: «Guilty! Guilty!» — повторяет в выноске П.А. Корсаков. «Без вины виноваты! Заставьте за себя вечно бога молить». А тем не менее он, как роковая сила, влечет и должен влечь своих мудрых друзей к тем крайним пределам, где все рассуждения становятся уже только амплификациею немногословной, но глубокой содержанием думы Павла Афанасьевича Фамусова:

Коли уж зло пресечь, Собрать бы книги все да сжечь!

573

А. А. Григорьев

Вот он обращается к самому г. Бурачку со следующею ре-

шительною речью:

«Теперь я обращаюсь прямо к вам, неумолимый мой судья; я думаю, Корсаков исполнил уже мое препоручение — мысвамиобнимались,следовательно,можемговоритьоткровенно, как старинные приятели. Г. Бурачек (имя и отечества вашего не имею честь знать), я прочел с восторгом ваш разбор духовных сочинений, с наслаждением почти все статьи о словесности; но когда дочитался до колосса Марлинского

изаглянул потом в статью о философии, то меня так холо-

дом и обдало! — «Ах, батюшки! — подумал я, — уж не хочет ли он служить двум господам? — избави господи!» Что это,

почтенный Бурачек, вы так уважаете философию; разумеется, я говорю о философии, которая ведет или, лучше сказать, старается вести нас к познанию истины и к необходимости нашего перерождения, другой я не признаю. Эта философия для плохого христианина наука сбивчивая, шаткая и решительно неудовлетворительная, потому что душа его чувствует, что он ищет истину не там, где должен искать ее, и что божественная истина недоступна для земного нашего разума

ипостигается одною только верою. Для истинного христианина философия (не прогневайтесь!) — одно пустословие, потому что важнейшие ее вопросы для него давно уже решены. Не истинный тот христианин, который станет искать доказательств бессмертия души в Платоновом «Федоне», не истинный тот христианин, который станет благоговеть перед наукою, в которой делаются следующие вопросы (извините): «Не самобытен ли видимый мир? Конечен ли он, или у него не было начала и не будет конца?» Не правда ли, что эти вопросы и решения их должны показаться христианину не только пустословием, но даже и богохульством? Осмелится ли он поверять своим ничтожным земным умом истины, изреченные самим богом? да и что прибыли ему поучаться философии, чтоб узнать, что он должен верить тому, чему давно уже без всяких доказательств верит. Воля ваша, как бы мне ни стали умно доказывать, что я, т.е. М.Н. Загоскин, точно М.Н. Заго-

574

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

скин, а все-таки бы я сказал, что это пустословие. К чему же ведет эта наука того, кто верует? ровно ни к чему; и неужели вы скажете, что верует только тот, кто учился философии? Г. Бурачек! вы называете почти всех нас язычниками — что, к несчастию, довольно справедливо, — смотрите, не сделайтесь сами язычником, не вздумайте сами вместо бога поклоняться философии, т.е. вашему земному разуму. Древние ему и поклонялись — это очень естественно — философия была откровением эллинских мудрецов, а мы по милости божией христиане, т.е. знаем все то, что можем и должны знать, не изучая ни Гегеля, ни Фихте, ни Канта, ни Окэна, ни всех этих эллино-христианских болтунов, о мудрости которых, кажет-

ся, не с большой похвалою отзывается апостол Павел. Теперь позвольте, Бурачек, пожать у вас на прощанье руку — только сделайте милость, не будьте деспотом, не гневайтесь на меня за то, что я думаю не по-вашему, а по-моему».

Павел Афанасьевич Фамусов является в этих тирадах одетым, пожалуй, несколько по моде уже, он и о Канте и о Фихте слыхал, до него об Окэне как-то долетели слухи, а все же он Павел Афанасьевич Фамусов, милый, достолюбезный враг всякого духа исследования, —

Обычай мой такой — Подписано, так с плеч долой! —

гонитель плоти, «грешным делом» балующийся, однако, если не с Лизою, то сценами сентиментально добродетельной любви, добрейший Павел Афанасьевич, который

всякому, ты знаешь, рад,

со всяким обнимается и т.д. Но кроме забавных фамусовских черт, в тирадах есть черты мрачные, по крайней мере наводящие на мрачные размышления.

Теория вообще ведет к известного рода терроризму своих адептов. Загоскин был наивный Камилл Дюмулен обску-

575