Материал: Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

тах повторялась некоторым образом программа издания, программа, с принципом которой можно было, пожалуй, спорить, но которая представляла собою, как основанная на известной доктрине — изложение убеждений, могущих иметь свое законное место в человеческом мышлении.

«Мы начнем, — продолжают издатели, — свой отчет подробным изложением содержания «Маяка», которое, направляясь к разным исключительным целям, через них же постоянно стремится в то же время к одной преобладающей цели. Мы не побоимся войти, где это нужно будет, в некоторые подробности и доказательства; вы не бойтесь и прочтите их со вниманием, для того чтоб иметь потом полное право судить, и судить справедливо.

1)На заглавном листе вы читаете: «Маяк — собрание

трудов ученых и литераторов русских и иностранных». Цель не мудрая, таких сборников у нас много. Все журналы — хоть не такие, но подобные же сборники. Как бы то ни было, все-таки эта цель достигнута; может быть, и не совсем дурно, по крайней мере мы слышали, будто в «Маяке» есть вещи хорошие.

2)Но собирать статьи можно просто, как случится, расставляя их только по условленным сортам, не заботясь много

отом, к чему они ведут; были бы только сегодня интересны; или можно это собрание подчинить особой системе, ведущей к своего рода высшей цели. Эта вторая главная цель, не только еще не достигнутая, но даже не вполне еще выясненная чита-

телям «Маяка», есть просвещение и образованность.

Итак, главная цель «Маяка» была, по-видимому, в высшей степени похвальная: просвещение и образованность... Но отчего же эту столь общую цель издатели как будто защищают, защищают свое издание от каких-то — как слышится в тоне — нападений? Все дело в том, что слова «просвещение и образованность» понимают они иначе, нежели понимали другие современные им направления, выражавшиеся в других, современных им журналах, и особенность своего понимания этих слов они высказали в общих чертах в самой программе.

581

А.А. Григорьев

Взаключительной статье VI книги особенность эта выражена прямее и яснее.

Вот что говорят издатели:

«Странно покажется, а действительно так: XIX век столько превозносится своим просвещением и образованностью, а между тем во второй четверти XIX же века три четверти человеков едва ли умеют различать два слова:

Просвещение и — скука.

Образованность и — мораль: та же скука. Для них это синонимы: вещи, о которых бы они и слышать не хотели...»

А! вот оно что. «Маяк», стало быть, предполагал и в обществе и в литературе, выражающей и потому самому руководящей общество полнейшую разрозненность сознания с истинным просвещением и с моралью. Стало быть, и особенность его понятия о просвещении и образованности есть особенность отрицательная. Значение его — в оппозиции ложному просвещению и безнравственности, господствующим в обществе и литературе, — во имя истинного просвещения и

нравственности.

«Хорошо, — так продолжается разъяснение, — если то, что я принимаю за просвещение, точно просвещает, а не мрачит. Хорошо, ежели то, что я называю образованностью, —

действительно из животного, каким я родился, преобразует меня в человека — в существо богоподобное, высокое, способное счастливить и быть счастливым.

Но если все это наоборот? Тогда сколько усилий потерянных, трудов напрасных, а может, и погибельных! Вопрос о действительном просвещении и образованности становится вопросом величайшей важности; и нет человека, кто мог бы сказать:«этодоменянекасается».Акогдатак,тоимыкоснемся этого предмета поглубже.

Как без солнечного света все томится, сидит во тьме, спотыкается, падает, леденеет, мрет, так, и в миллион раз более так, душа — без просвещения!

Просвещение и образованность могут быть истинные и вздорные, существенные и поверхностные, полезные и вред-

582

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

ные. Мы относим просвещение к разуму, образованность — к сердцу. Для разума необходим свет истины, для сердца — теплота любви».

Все это — философские принципы, в которых много истины, в которых все, пожалуй, истина, — кроме одной, по-видимому, совершенно второстепенной, не выдающейся на первый план мысли, мысли о «потерянных, напрасных и, может быть, — погибельных трудах». Все остальное не новость, все остальное встречаем мы в мыслителях, как Хомяков, Киреевский, отец Феодор (я напоминаю только о ближайших к нам) — и видим, что оно не ведет ни к отрицанию свободы общественной, ни к отрицанию испытующего духа в философии, а, напротив, придает только всем этим возвышенным стремлениям силу, прочность, центр. Но эти высокие основы — может быть по сущности своей представляют собою такую высокую и острую крутизну, на которой в желаемом равновесии могли удерживаться только глубочайшие христианские мудрецы первых семи веков и весьма немногие изсовременных,наследовавшиеотнихнебукву,котораямертвит, а дух, который животворит. Немногие дошли до высоты воззрения, потребной для простой и великой в простоте своей мысли о. Феодора, что для Христа человеческий разум вовсе не так ничтожен, как для некоторых поборников застоя и насильственного единства, для нескольких духовных централизаторов, которым всякие пути, уклоняющиеся от буквы, пред-

ставляются «усилиями потерянными, трудами напрасными, а

может быть, и погибельными». Централизаторы, приверженцы буквы — странная ирония! — становят свой собственный разум, т.е. свое личное, скованное понимание буквы, мерилом путей великой и таинственно неуследимой силы, и, — не зная ниеепоследующихпроявлений,ниееконечныхцелей, —про- износят с высоты присвоенного себе авторитета приговор всяким путям, кроме тех, которые условлены их буквою... Вред, происходящий от такого произвольного, хотя вместе и рабски буквального указания путей, ужасен и в области мышления, и в области искусства, и в области жизни. Много ли, повто-

583

А. А. Григорьев

ряю, найдется Хомяковых, Киреевских, отцов Феодоров? Мы были свидетелями страшного, трагического события, которое было прямым результатом воздействия страшной централизаторской теории на глубокую и впечатлительную, но неясную и тревожную натуру высокого художника Гоголя. Его сомнение в духовном значении его деятельности, его смерть...

не страшный ли это урок — но не миру, который лишился в нем великого органа любви и света, а централизаторам, если б они в гордости своей были доступны каким-либо урокам? В высшей степени замечательно в его несчастной «Переписке» то письмо к какому-то изуверу-мраколюбцу, в котором поэт отстаивает значение арены, на которой посильно служил он правде, красоте и любви, — значение театра. Есть избранные, необыкновенно ясные души, которых мрак вовсе не касается, которым не может представиться и самого вопроса о ложности и погибельности стремлений человека к правде, красоте и любви, если эти стремления суть действительно стремления. Такова была, например, ясная и светлая душа Жуковского, которого самые мистические размышления ни разу не доводили до сомнения в значении высших стремлений человеческих, который в письме своем к Гоголю боится и колеблется произнести суд даже над деятельностью германского поэта, радикально противоположною его собственному жизненному и поэтическому воззрению15. Но Гоголь, именно потому, что был несравненно глубже Жуковского по натуре, несравненно способнее к энтузиазму и фанатизму, решительно испугался «погибельных» путей — испугался до того, что ни собственный его глубокий ум, ни внушения автора «Трех писем к Гоголю» не могли его успокоить16. В письме, например, к мраколюбцу он, видимо, мучительно борется со страшным для него взглядом, подозревая в то же самое время самого себя в борьбе с истиною. Тогда как дело решалось очень просто. Мраколюбец вопиял на театр по букве, а не по духу великих мудрецов и учителей, во время которых театр уже утратил всякое серьезное значение и которых вражда была враждою серьезных и глубоко смотрящих на жизнь мыслителей против

584

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

дела, потерявшего всякое живое значение и получившего значение праздной и даже развратной потехи властолюбия, сладострастия и порока. Одним словом, это была борьба духа с плотью, с мертвою, отжившею и извращенною буквою, тогда как у наших мраколюбцев стало это борьбою мертвой буквы против живой жизни.

«Маяк» хотел противодействовать ложному просвещению и безнравственности, но то, во имя чего он противодействовал, его собственные просвещение и нравственность, были чисто его, чисто субъективные, прикованные к мертвой букве, понятия. С такого рода понятиями он, чем дальше шел, тем больше и больше расходился с живою жизнью. Начавши довольно умеренно, с принципов, которые сами по себе совершенно истинны, он еще — до загоскинского письма — в приложениях принципов к делу обличился уже в своей полной несостоятельности. Свое собственное старческое несочувствие к явлениям жизни он счел за проведение высоких идей...

Вот с чем, между прочим, выступал он еще в 1840 году, еще до письма Загоскина.

В книге IV, обвинивши (стр. 185) литературу нашу во-

обще в том, что ей недостает философии, религиозности, народности, уничтоживши значение Жуковского, хотя по какойто непоследовательности искупленное, впрочем, с избытком в 1845 году, обвинениями в деизме, — сохранивши еще уважение к старым писателям и к Карамзину, критик доходит наконец до Пушкина:

«Что мне будет, — говорит он («Маяк», 1840, ч. IV, стр. 188), — если я не обинуясь скажу, что тот, кто призван был воссоздать русскую поэзию, именно тот уронил ее, по крайней мере десятилетия на четыре, — это Пушкин. С огромным призванием быть оракулом человечества, он удовольствовался славой ювелира, оставил нам несколько томов чудных поэти-

ческих игрушек и почти ничего бессмертного. Пожалуйста, не сердитесь! Выслушайте, я дело говорю.

Первый стих его, могучий, умный, звучный — возбудил общий восторг и удивление. Литературные старики на руках

585