Материал: Архитектурные исследования № 4 (24) 2020. Колодяжный С.А., Енин А.Е

УДК 72.03:13:005

ПУРИЗМ И ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ ЗОНИРОВАНИЕ

П.В. Капустин

Капустин П.В., ВГТУ, кафедра теории и практики архитектурного проектирования, канд. арх., проф., зав.

кафедрой. Россия, Воронеж, тел.: 8 (4732) 71-54-21, e-mail: ap-i-g@yandex.ru

Постановка задачи. Термин "функциональное зонирование" длительное время используется в практико-методической и учебно-методической литературе в области архитектуры, градостроительства, архитектурного дизайна. За ним закрепился статус стандартного аналитического и проектного действия, применимого к любым ситуациям, задачам или объектам. В ряде специфических случаев полезность схем функционального зонирования очевидна (опасные производства, вредные вещества или несовместимые процессы и т.п.), но функциональное зонирование сложных объектов всякий раз связано с упрощением, часто недопустимым; однако его использование не прекращается даже несмотря на довольно обширную критику. В чём же причина такой инерции и где стоит искать её истоки?

Результаты и выводы. Рассмотрены - во многом впервые - эстетические и субъективновкусовые источники конструктов профессионального проектного сознания эры модернизма, долгое время выдававшихся за саму рациональность и объективность. На примере функционального зонирования показана формально-стилистическая зависимость проектноаналитических принципов модернизма от визионерских художественных грёз.

Ключевые слова: проектное мышление, модернизм, градостроительство и живопись, пуризм, Ле Корбюзье, "функция" в архитектуре, функциональное зонирование.

Введение

Принцип т.н. "функционального зонирования" следует отнести к числу наиболее парадоксальных идей в истории проектирования. Хотя его, разумеется, стремились и стремятся ещё и сегодня представить как принцип универсальный, присущий всем эпохам и народам, он, конечно, суть продукт новоевропейского сознания, особенно – усугубленного предметным знанием естественных наук и технологическими схемами. Корни его можно воочию наблюдать, например, в блестящих исследованиях процессов пространственной сегрегации, интернирования и дисциплинарного контроля, которые осуществил М. Фуко на галлоцентричном материале Нового времени [1, с. 187-334]. "Афинская Хартия" Ле Корбюзье и др. [2] лишь следовала традиции, но она поставила традицию на новые технологические рельсы. Немаловажной в этом оказалась и... эстетика, а точнее тот её вариант, который лежал также и в основе других проектных и художественных новаций, инициированных модернизмом.

Схематическая эстетика против жизненного хаоса

Эстетическая компонента редко рассматривается в качестве чего-то существенного в вопросе о функциональном зонировании – считается, что она здесь не при чём, а речь идёт о самой голой рациональности и неприкрашенном здравом смысле. Напротив, утверждаем мы, все ценности функционализма – ценности своеобразной эстетики, а его рационализм и его "здравый смысл" – лишь разновидности эстетического воображаемого. Модернизм ведь обладал несомненной суггестией, оказывающей влияние и на тех, кто его не признавал и не знал (более всего – на таких). Самые живучие "споры" модернизма проникли в профессиональное проектировочное сознание (особенно – архитектурное и градостроительное) в виде неоспоримых научных истин, через практико-методическое знание (и учебно-методическое, конечно, тоже: как научили, в то всю жизнь и верят), однако принять вид неоспоримых истин они сумели вовсе не благодаря своей верифицируемости или устойчивой, воспроизводимой эффективности, но за счёт привходящих факторов:

© Капустин П.В., 2020

25

настойчивой рекламе в профессиональных изданиях, ригоризма продвигающих их авторитетов (равно как и их харизме), выразительности репрезентаций - пресловутых "подач".

Вера в то, что нарисовав "схему функционального зонирования" – план разделения целого на условно автономные процессы, события или "функции" – вы получаете доступ чуть ли не к самой природе своего "объекта", относится к самым живучим мифам профессионального сознания архитекторов, градостроителей и дизайнеров. Этот миф способен указать на мифологические корни проектирования вообще – на страсть к "сильным" средствам, методам, символам, способным возродить утраченную магию и власть над вещами – проектирование всегда тяготело к таким желаниям, даже в самых "рациональных" своих формах. Вера в функциональное зонирование сродни поверьям в модели с обратной связью или в куклы вуду: стоит разделить на рисунке (отделить жильё от работы или оторвать голову) то же произойдет и в жизни. Но так не происходит. И дело, разумеется, не в недостатках реализации того или иного принятого проектного решения, но в недостаточной реалистичности самого проектного мышления - той его конфигурации, которая абсолютизирует категорию "функции".

В жизни все процессы и события полиморфны, а пространства и среды гетерогенны и мультивалентны. "Функции" в жизни обнаружимы с трудом (если, конечно, вы не склонны видеть их повсюду, вслед за Л.Г. Салливеном), а уж их пространственная или территориальная локализация и вовсе представляется чем-то экзотическим и нереалистичным. В самом деле, вы можете себе представить в городе зону любви, дружбы, заботы, творчества или счастья? В квартире – зону сна (наличие спальни не снимает вопрос – как говорит Раймонд Смаллиан, я сплю не потому, что ложусь спать, а потому что засыпаю). Что означает, например, выделение зоны отдыха в структуре поселения? Весь ли отдых концентрируется там? Все ли граждане прибывают в эту зону с целью исполнения функции отдыха? Вопросы риторические, но масса специальных исследований (например, знаменитые исследования НИИ культуры 1980-х гг.) успели показать, что функциональнопространственное соответствие – иллюзия (как, заметим, и социально-пространственное соответствие). Культура минует специально построенные Дома культуры, досуг не вмещается в "досуговые центры", пресловутые моногорода деградируют от экзистенциальной пустоты и безделья населения (задолго до свёртывания производств) и т.д. И, напротив, истинное образование осуществляется не в учебных заведениях, построенных по соответствующим СНиПам, а в "невидимых колледжах" или в роще Академа. Аналитическое мышление стремится обособить явление, поименовать его и изобразить в схеме (отблеск магических техник), "пришпилить" к своей стройной онтологической планкарте. Но пришпиленное умирает и засыхает, а живое остаётся вовне и вносит сумятицу в построения и дефиниции. Любая дефиниция, любая категориально-понятийная "булавка" несравненно больше говорит о применённых способах анализа, чем об устройстве мира или его "объектов".

Обманчивая операциональность процедур

За действием по функциональному зонированию стоят методологически небезобидные процедуры. Первая из них – выделение функции – уже она свидетельствует о неспособности работать с целым. Мало того, что "функция" – бледная абстракция полнокровных явлений, она ещё и дискретна, то есть запрещает колебания и нивелирует различия. "Функция" предписывает миру осуществляться в строгом соответствии со своими морфологическими параметрами, а функциональный анализ предписывает "функциям" (этим замещениям явлений мира) размещаться в строгом соответствии со своей классификационнотипологической планкартой. При этом список "функций" всегда досадно короток, а их

26

взаимодействие остаётся не проясненным, как и правила обратного обращения их к реальным процессам, событиям и явлениям. Функциональное зонирование идёт уже по следам этих процедур (как правило, остающихся латентными в каждом частном случае применения принципа функционального зонирования в проектно-конструкторской работе) и озабочено оно, как правило, уже не выбором "функций", а их зональной локализацией.

Вот здесь и проявляет себя эстетика функционализма в полную силу! Обратим внимание на рисовку "функциональных зон" и очевидное стремление сделать её максимально выразительной при всём лаконизме средств. Можно предположить, что её идейной основой явилась... живопись главного энтузиаста принципа - Ле Корбюзье. Ведь работа пластичными пятнами, окраска их в различные, но одинаково монотонные цвета, акцентирование границ и артикуляция пересечений, узлов, транзитных линий - это всё узнаваемые стилистические признаки пуризма (рис.).

Избирательное художественное видение может лежать в основе того, что хотело бы предстать результатом объективного анализа. Карта, чертёж или живописное полотно одинаково подходят для "гармоничного расположения современных, безличных, "универсальных" форм", - как писали в манифесте "После кубизма" (1918 г.) Ле Корбюзье и А. Озанфан (цитир. по [3]). Планиметрическая эстетика пуризма не только хорошо переносится на всевозможные планы и генпланы, но и позволяет их организовать как если бы они были предметами искусства, то есть вводит в опасное заблуждение мнимой операциональности в отношении сложной и остающейся "тёмной" природы вещей (от здания до города или системы расселения) [прим. 1].

Ле Корбюзье, одно из живописных полотен в стиле пуризм (от лат. purus — "чистый"), изобретённого им совместно с А. Озанфаном на рубеже 1920-х годов.

Пуризм непосредственно связан с культом чистоты, простоты и аскетизма [прим. 2] - эти качества архитектуры Корбюзье и его персонального характера известны. Но ведь т.н. гигиенизм был центральным идейным импульсом в формировании как этики, так и эстетики

27

модернизма в целом. Родственность функционального зонирования и модернистских проектных практик, в которых он получил распространение, не может вызывать сомнения ни с технических, ни с содержательных позиций: предметные идеализации, редуцирующие сложное к простому, позволяют осуществлять действия в стратегии "ничего лишнего" (ср. мисово "less is a more"), а зонирование всякий раз осуществляется ради очищения (фактического или ментального) территории от всего инородного. Но очевидно и формальностилистическое единство: красивым, приемлемым с эстетических позиций модернизма может быть признано лишь простое, чистое и монотонное, имеющее внятные границы, пассивное (послушное воле художника), в идеале - неживое. Следуя по стопам новоевропейской аналитики, функциональное зонирование, пуризм и проектное моделирование предпочитают иметь дело с расчленённым целым; с частями, заново сшитыми проектно-художественной волей. Однако уже Гегель заметил, что части бывают лишь у трупа.

Но, разумеется, для объяснения функционального зонирования привлекаются аргументы рационалистического толка, прежде всего – связанные с логистикой. "Непересекающиеся потоки", "разделение несовместимых функций", "оптимальная связь" и т.п. – вот эти аргументы. Заметим, что в большинстве (если не во всех) случаях архитектурного, градостроительного и дизайнерского действия, фиксируемые этими аргументами задачи решаются легко и естественно, уже не говоря о том, что они давнымдавно воплощены в соответствующих паттернах, типовых схемах, типологических знаниях. Для их утверждения или решения нет никакой нужды в обращении к довольно грубому и сомнительному приёму "функционального зонирования". Однако его всё никак не могут забыть – в этом и состоит его загадочный парадокс.

По ту сторону кубизма

И вот здесь мы подходим к главному: к тайне принципа функционального зонирования. Тайна эта состоит в том, что это принцип не архитектурный, градостроительный или какойто ещё специальный, а именно проектный. Он не имеет смысла в ситуациях прототипической работы, а также в ситуациях типологически организованного конструирования (хотя и стал в нём привычным рефреном). Каково бы ни было происхождение принципа функционального зонирования, он был опознан и принят "на вооружение" молодой проектной культурой начала XX в. в качестве средства новой (по тем временам) интерпретации объектов и ситуаций проектного действия. Даже если наша догадка в отношении роли пуризма верна, не стоит сбрасывать со счетов необходимость получения нового взгляда на мир для его проектного преобразования - такая необходимость в первые десятилетия XX века была очень остра и восполнялась она всеми средствами, которые удавалось для этого привлечь, в т.ч. и за счёт достижений новых направлений искусства (достаточно вспомнить учебную и методическую работу пионеров абстракции в Баухаузе и ВХУТЕМАСе).

Стоит вспомнить и загадочное суждение Ле Корбюзье, высказанное в преддверии развёртывания масштабных программ послевоенного восстановления Франции (1946): "Не подлежит сомнению, что тенденции новой живописи, столь отличной от импрессионизма, направлены к синтезу с архитектурой. Такая же эволюция имеет место и в скульптуре. Однако отнюдь не следует думать, что речь идет о прикладном искусстве! На самом деле мы стоим у истока подлинной эпопеи пластики. Эта новая эпопея пластики станет здесь предметом многих исследований, и благодаря ей представители различных искусств объединятся вокруг реальных задач. Предстоит ли борьба за право наследования? Кто подхватит знамя кубизма?" [4, с. 268] (см. также: [5, с. 140-141]).

Казалось бы, о кубизме ли и его наследниках следует размышлять в таких условиях! Но нет, для Корбюзье и его соратников речь не идёт о прикладном или декоративном аспекте искусства; речь о "станковом искусстве", проецируемом на большие ландшафты, города, на страну или мир в целом, объединяемые новой скупой и лаконичной "пластикой". Для

28

Корбюзье архитектура и практически не различаемый с нею урбанизм (в его изводе "Афинской Хартии") были глобальным проектом распространения кубизма (в его пуристском изводе) на всё окружающие пространство, без различия каких-либо национальных, региональных, местных и пр. различий. В таком глобализме нетрудно увидеть своеобразное воплощение вагнеровского Gesamtkunstwerk, если не вариацию планетарных мечтаний садовской Жюльетты. Но разве усилиями т.н. "Интернационального стиля" не удалось осуществить подобное?

Функциональное зонирование может быть оправдано лишь как специальный приём проектной мысли, имеющей дело с нетипическими задачами, ситуациями и объектами, когда протекающие (или будущие) процессы неочевидны, не схвачены жизненным опытом, здравым смыслом или нормативным знанием. Или, что близко до неразличимости: функциональное зонирование осмысленно в ситуациях, когда необходимо или желательно соответствующим (то есть нетипическим, не редуцируемым к эмпирии) образом процессы представить. Последняя ситуация прекрасно описана в текстах М.Я. Гинзбурга, в его идее "социальных конденсаторов" – проекте оптики специального назначения, призванной увидеть советскую типологию зданий и сооружений как не имеющую аналогов в истории.

Но сколь бы ни был проектосообразен принцип функционального зонирования, он возник в рамках аналитического и предметно-ориентированного рационализма, и в этих рамках осталась вся его сообразность, рациональность и эффективность. Как понятно сегодня, – это весьма зауженные рамки, к тому же порядком мистифицированные современными им и последующими апологиями. Принцип, хоть и проектностен, да убог. На первых же шагах своего развёртывания в проектных профессиях в 1930-е гг. он был поставлен на службу функциональным типологиям [6 - 9] и, тем самым, потерял единственный собственно проектный смысл - быть средством "распредмеченного" предъявления объектов и ситуаций [10]. Сегодня самый тип проектного сознания, инструментом которому призван был служить принцип функционального зонирования, вызывает большое количество нареканий, многие из которых отражены в настоящем тексте. Он связан со скрытыми манипуляциями, идейным волюнтаризмом, чрезмерным упрощением и некритическим принятием решений. Этот тип проектного сознания должен быть лишён монополии на проектность, что означает необходимость квалифицировать его частность, неадекватность и неполноценность в деле проектирования. Этот тип проектного сознания должен быть окончательно разоблачён (в т.ч. постмодернистская критика его должна продолжаться) и демонтирован как в организационных структурах, так и в содержании образования, знания, сознания.

Заключение

Вполномасштабном применении принцип функционального зонирования уже сегодня

–архаика проектных профессий. Он опровергнут практикой строительства расчленённых городов, задыхающихся от проблем суточных транспортных миграций, диких "спальных районов" и пустующего по ночам даунтауна. Он замещён принципами "вертикального зонирования" (планировочного наложения функций, по А.Э. Гутнову), избыточности (Кр. Александер), инклюзивности (Р. Вентури, Д. Скотт-Браун), пространственного разнообразия и смешенного использования зданий (Стамбульская декларация ХАБИТАТ, 1997); целенаправленной практикой проектирования многофункциональных комплексов, etc. В этой широкой и разнообразной практике современного проектирования замечен эффект "размывания" функциональных границ, утраты ими определённости и однозначности - эффект обретения проектированием реалистичности.

Примечания:

1. Заметим, что описываемое - не уникальный феномен, но, напротив,

29