Материал: Аспекты изучения художественного текста и межкультурной коммуникации. Проскурин Д.К., Рудаков О.Б

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

в работах Карла Юнга. Особое значение ученый придавал символам, считая, что именно через их отражение в художественных произведениях проявляется такой феномен, как бессознательное.

С использованием теории личности Карла Густава Юнга духовное богатство художественной литературы может быть раскрыто особенно полно. Предметная область его исследований очень обширна. Она включает в себя кроме собственно психологии, психиатрии и психотерапии также философию, историю культуры, антропологию, социологию, искусствознание, фольклористику, теологию и историю религии.

Карл Юнг придавал большое значение такой жизненной цели индивида, как «обретение самости», т.е. стремление личности к интеграции, гармонии и целостности. Этот процесс он называл индивидуацией. «Индивидуация это динамичный и эволюционирующий процесс интеграции многих внутриличностных сил и тенденций, это сознательная реализация человеком своей уникальной психической реальности» [4, с. 68]. Процесс индивидуации, по мнению К. Юнга, в полном и завершенном виде представлен в мифах и сказках.

Именно народные волшебные сказки из всех разнообразных жанров литературы в наибольшей степени являются выражением коллективного бессознательного. В этом смысле они предлагают ясное понимание базовых компонентов человеческой психики, поэтому изучение волшебных сказок раскрывает богатство психических переживаний и душевных открытий в архетипическом опыте человечества.

Персонажи сказок практически полностью лишены обычной человеческой жизни, хотя с виду они и являются полноценными людьми. Это позволяет читателю или слушателю эмоционально отождествлять себя с ними. Сказочные герои никогда не сомневаются, не испытывают неуверенности в себе, они всегда бесстрашны, вообще обычные человеческие реакции им не свойственны. Все дело в том, что герои сказок людьми в полном смысле этого слова не являются, они, по мнению К.Г. Юнга, – архетипы, т.е. «психические содержания, относимые к человеческому виду вообще и не имеющие своего источника в отдельном индивиде» [5, с. 184].

Карл Юнг выделил четыре основные функции сознания – это мышление, чувство, ощущение и интуиция [3, с. 547]. Следует обратить внимание на то, что в глубинном анализе сказки интерпретация возможна с помощью любой из названных функций. Мыслительный тип в аналитическом процессе будет указывать на структуру и на способ, посредством которого связаны все мотивы. Чувствующий тип выстроит эти мотивы в соответствии с их ценностью. Ощущающий тип будет опираться на простое наблюдение символов и давать их полное подробное развертывание. Интуитивный же тип, наоборот, будет видеть всю совокупность символов в их единстве. Люди с преобладанием интуиции могут понять скорее других, что сказка в целом – это система, включающая в себя множество разнообразных аспектов. В целом же, чем более дифференцированными функциями обладает человек, тем лучше он способен интерпретировать волшебные сказки, так как в данном процессе, безусловно, более предпочтителен разносторонний подход с использованием всех четырех функций. Следовательно, чем больше внимания будет уделяться их развитию, тем более полным будет понимание сказки, яркой и разносторонней станет интерпретация, больше возможностей откроется человеку для работы над собой в плане личностного развития.

Любая волшебная сказка является относительно закрытой системой, выражающей некий сущностный смысл, содержащийся в ряде сменяющих друг друга символических картин и событий, посредством которых он и может быть раскрыт [2, с. 163].

Согласно концепции К.Г. Юнга все волшебные сказки пытаются описать один и тот же феномен – самость, который во всех своих разнообразных проявлениях сложен и труден для нашего понимания. Именно поэтому нам необходимо множество сказок и их повторений с различными композиционными вариантами.

51

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №5(19), 2015

По мнению К.Г. Юнга, в самости заключено все психическое содержание личности (эго, тень, анима, анимус, персона). Именно она является регулирующим центром коллективного бессознательного. Любой индивид и любая нация имеют свои собственные способы осознания и взаимодействия с этой психической реальностью.

Обычно различные волшебные сказки дают усредненную картину разнообразных этапов или стадий такого взаимодействия. Одни – более подробно задерживаются на начальных стадиях, связанных с проблемой тени. Другие сказки особое значение придают рассмотрению анимы и анимуса, замалчивая при этом проблему тени и всего того, что с ней связано. Несмотря на различие делаемых акцентов, по своему значению все сказки равны, так как в мире архетипов нет градации ценностей: любой архетип по своей сути является не только одной из форм коллективного бессознательного, но и его отражением в целом.

К. Юнг отмечал, что из самости возникает индивидуальное самосознание, формируясь по мере развития личности. Его выделение – сложный и болезненный процесс. Эго приходится постоянно восстанавливать свою связь с самостью, чтобы психика оставалась здоровой [4, с. 142]. Герой в сказке – архетипическая фигура, которая является моделью Эго, функционирующего в соответствии с самостью.

Первоначально герой, как правило, слаб, однако эта слабость уравновешивается появлением сильных покровителей, помощников, опекающих героя и облегчающих ему решение сложных задач. Эти мифические персонажи являются на самом деле символическим олицетворением целостной психики, служащей для индивидуального эго источником недостающей силы.

Особая роль персонажей позволяет читателю осознать свои сильные и слабые стороны и настроиться на преодоление и разрешение нелегких жизненных проблем. Эволюционная трансформация образа героя отражает каждую стадию развития человеческой личности.

Работа над своей индивидуальностью – это борьба эго с тенью. Тень содержит, с одной стороны, скрытые, подавленные, негативные стороны личности, с другой – положительные качества, нормальные инстинкты и созидательные импульсы. Эго и тень неразрывно связаны друг с другом, как мысли и чувства.

В сказках силы тени представлены чаще всего в образе Бабы Яги, Кощея Бессмертного, великанов и различной нечистой силы. В развивающемся сознании индивида образ героя олицетворяет средство, с помощью которого нарождающееся эго преодолевает инерцию бессознательного разума и освобождает зрелого человека от регрессивного стремления вернуться к первоначальному состоянию.

Для большинства людей негативная сторона их личности остается неосознанной. Сказочный же герой понимает, что тень существует, и что в ней можно черпать силу. Таким образом, прежде чем эго сможет восторжествовать, оно должно подчинить себе тень и ассимилировать её. Таким же образом детское эго освобождается от груза родительских ожиданий и становится индивидуальным.

При попытке распознать свою тень человек начинает замечать у себя те качества и импульсы, наличие которых обычно он стремится отрицать, хотя различает подобное у других: эгоизм, агрессивность, инертность ума, безответственность, трусость, алчность и т.д.

Сделать тень частью своей осознаваемой личности лишь через саморефлексию не всегда возможно. В ней есть сложные эмоции, с которыми доводы рассудка могут не справиться. Иногда, чтобы справиться с побуждением тени, требуются большие усилия, но такое возможно лишь при поддержке особой силы внутри нас – самости.

Различить темные и светлые, жизненно важные силы тени – одна из самых трудных проблем на пути к индивидуации. Непонятные и неосознаваемые движения своей души можно увидеть в конкретных, зримых сказочных образах.

52

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

Воспринимая и анализируя сказку, люди вместе с персонифицированным духом сказки учатся разрешать свои жизненные проблемы. Персонифицированная мысль (самость) в образе старика (феи, зверя) побуждает героя в критический момент собрать все свои духовные и психические силы для разрешения проблемы. [2, с. 249]

Нередко в сказках ставятся многочисленные вопросы: кто, почему, куда и др. – для того, чтобы подготовить читателя к саморефлексии и к аккумулированию своих моральных сил. Однако чаще дается необходимое волшебное средство (клубок, который сам катится; скатерть-самобранка; флейта, сама умеющая играть; шапканевидимка и т.д.), что символизирует своеобразие объединенной личности в разнонаправленных тенденциях. В результате герой приобретает то, что помогает ему справиться с разнообразными трудностями и приобрести нечто особенно ценное – опыт. Волшебный помощник (самость) знает, какие пути ведут к цели и указывает их герою. Он предостерегает о возможных опасностях и помогает обрести средство, которое позволит им эффективно противостоять. Таким образом, с одной стороны сказочный персонаж представляет собой знание, мудрость, ум и интуицию, а с другой стороны – мо- рально-нравственные качества, такие как доброжелательность и альтруизм.

Важно отметить, что при первоначальном знакомстве со сказкой воспринимающему лицу нельзя объяснять психологический механизм индивидуации героя. Глубинный смысл сказки постигается лишь на завершающем этапе ее изучения – этапе анализа. Недопустимо и самодеятельное творчество при глубинном анализе сказки – исправления и добавления, исходящие из стремления ее разнообразить и осовременить.

Дух любой волшебной сказки имеет свою изначальную суть – автономию и спонтанность, то есть он способен порождать образы помимо чувственного восприятия и автономно ими манипулировать. Сказочные персонажи как символы самости сами по себе присутствуют в психике каждого отдельно взятого человека. Анализируя сказочные образы, читатель отыскивает путь к своим внутренним переживаниям, получает новое понимание самого себя.

Сказка при глубинном анализе действует в точности со своим назначением: она дает определенную модель реагирования, воодушевляющий и жизнеутверждающий пример для подражания, который на бессознательном уровне напоминает человеку о неограниченных жизненных возможностях.

Библиографический список

1.Классический психоанализ и художественная литература / Сост. В.М. Лейбин. –

СПб.: Питер, 2002. – 448 с.

2.Франц Мария-Луиза фон. Психология сказки. — СПб.: Б.С.К., 1998. — 360 с.

3.Юнг К.Г. Психологические типы. — СПб.: Aзбука, 2001. — 736 с.

4.Юнг К.Г. Сознание и бессознательное. — СПб.: Академический проект, 2009. — 188 с.

5.Юнг К.Г. Человек и его символы. — М.: Медков, 2013. — 352 с.

References

1.Classical psychoanalysis and fiction / Compiler VM Leybin. SPb: Piter, 2002. – 448 p.

2.Franz Mariya-Luiza fon. The Psychology of Fairytales. SPb: BSK, 1998. – 360 p.

3.Jung KG Psychologiсal types. SPb: Azbuka, 2001. – 736 p.

4.Jung KG Consciousness and unconscious. SPb: Academics project, 2009. – 188 p.

5.Jung KG Human and his simbols. M: Medcov, 2013. – 352 p.

53

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №5(19), 2015

О.В. Сулемина

НАУКА «ЧТИТЬ САМОГО СЕБЯ»: «САМОСТОЯНЬЕ» ПОЭТА В ПОЗДНЕЙ ЛИРИКЕ А.С. ПУШКИНА

Данная работа представляет собой попытку охарактеризовать «человеческую» составляющую пушкинского лирического субъекта. Описывается его восприятие истории, общества, религии и смерти.

Ключевые слова: лирика, лирический субъект, история, поэт, свобода.

O.V. Sulemina

THE SCIENCE OF «HONOR TO YOURSELF»: POET’S «SELF-IDENTITY»

IN PUSHKIN’S LATE LYRICS

This work represents an attempt to characterize the «human» component of Pushkin's lyrical subject. It describes his perception of history, society, religion and death.

Key words: lyrics, lyric subject, story, poet, freedom.

У каждого человека, проходящего свой земной путь, есть своя история. Для Пушкина история распадается на частную (или родовую, которая «<…> противоположна у Пушкина исторической») [11; с. 87] и государственную сферы. Внешне первая из них находится по отношению ко второй в подчиненном положении, но внутренне она существует и развивается по собственным законам. Свобода человека от государственного и вообще официального давления возможна только в сфере частной жизни, предполагающей возможность свободы внутренней. (Ср.: «Стать частным человеком означает обрести внутреннюю свободу (не отступая однако – в пушкинской системе ценностей – от внешних установлений чести и долга)») [10; с. 117].

К концу 1820-х годов Пушкин воспринимался обществом прежде всего как поэт – существо особенное, не имеющее ничего общего с обыкновенным человеком, – что, собственно, и было целью длительного сотворения своей мифологизированной творче- ско-биографической личности. Это предполагало применение к нему целого ряда бытовавших в обществе «ярлыков» и необходимость следования им. Сам Пушкин в письме

____________________________

© Сулемина О.В., 2015

54

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

П. В. Нащокину 1834 года так характеризовал типичного художника: «беспечен, нерешителен, ленив, горд и легкомыслен; предпочитает всему независимость». [5; т. 15; с. 117] Как видим, образ этот оценивался поэтом негативно.

Когда поэтическая составляющая лирического «я» отошла на второй план, уступая место «человеческой», необходимо было создавать новую концепцию творческой личности. По замечанию И. В. Немировского, с конца 1828 года «поведение поэта перестает носить ярко выраженный публичный характер» [3; с. 5].

Теснота, духота – мотивы, значимые для стихотворений этого периода. Поэта «сдавливает» его человеческое начало. «Все болезненнее для поэта становится ощущение несоответствия свободы творчества и жизненной несвободы, ограничивающей и самое творческую свободу» [13; с. 176]. Привыкшему к бездне поэтического пространства и смысла, собственному уникальному положению и игре по собственным правилам лирическому субъекту трудно воспринимать свой новый путь в узких рамках человеческой жизни. И если смерть поэтического «я» преодолевалась в поэтической реальности, то преодоление границ смерти для человека представлялось возможным только в приобщении к своему роду.

«Обетный гимн» [5; т. 3; с. 192-193] пенатам, [11; с. 12] в котором возникает предположение, что они – «всему причина», по сути, есть гимн родовой основе каждого человека. Лирический субъект объявляет себя жрецом домашних богов. Он уходит из сфер любого внешнего выражения, в том числе и поэтического, в собственную «сердечну глубь». Сжатое пространство человеческого бытия открывается в глубине души. Бездна поэтического пространства и смысла оказывается бездной человеческой души. Поэт учится «чтить самого себя» как человека «и тем самым достигает верховной, царственной уединенности и независимости от реальности» [11; с. 12]. Осознание внутренней свободы от окружающего мира позволяет «устремиться навстречу» наличной реальности, не беспокоясь при этом о возможности быть ею «поглощенным».

Обретая себя не только как поэта, но и как человека, Пушкин пытается «примерить» на себя обыкновенный удел, что позволяет избежать исключительности, которая в рамках общества лишает свободы. Уход «в себя» и в собственную частную жизнь связан с освобождением от клише исключительности. В «Отрывках из путешествия Онегина» [5; т. 6; Сс 200-201] поэт, иронизируя, так описывает свои нынешние мечты:

Мой идеал теперь – хозяйка. Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой.

Памятуя о том, что наиболее важные для себя мысли поэт обыкновенно высказывал в иронической форме, эти «прозаические бредни» можно считать знаком его уст-

ремленности к обретению дома и человеческого счастья.

Поэт следует своему предназначению по «проселочной дороге», лавируя между литературных и культурных условностей. Человек выбирает общеизвестный путь; подобный выбор обусловлен не подражанием, а циклическим повторением жизни рода в каждом его представителе. В письме Н. И. Кривцову от 10 февраля 1831 года Пушкин подводит итог своего поэтического пути и прочерчивает направление пути человеческого: «До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было. <...>

55