Материал: Аспекты изучения художественного текста и межкультурной коммуникации. Проскурин Д.К., Рудаков О.Б

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №5(19), 2015

(Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах). Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди, и вероятно не буду в том раскаи-

ваться»[5; т. 14; с. 150].

Обыкновенный человек, формируя семью, тем самым приобщается к родовому бытию, то есть тоже возвращается к своей основе, обретая счастье, которое, как выясняется, оказывается непременным залогом гармоничного бытия личности. Достигнув гармонии с самим собой в поэтической сфере, Пушкин стремится прийти к этому состоянию в собственной жизни через женитьбу. В письме Е. Н. Хитрово от 19-24 мая 1830 года, в ответ на ее послание, выражающее опасение за его поэтическое дарование, и полное романтических штампов, [5; т. 14; с. 411] он утверждает: «<…> я человек средней руки, и ничего не имею против того, чтобы прибавлять жиру и быть счастливым...».

Позднее, в письме П. В. Нащокину 1834 г. Пушкин так объясняет свое желание счастья: «Говорят, что несчастия хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному, какова твоя, мой друг; какова и моя, как тебе известно» [5; т. 15; с. 116-117].

Если говорить о восприятии счастья поэтическим и человеческим «я» лирического субъекта, можно сделать такие наблюдения: несчастия могут быть результатом исключительного положения поэта в мире, его отъединенности от обычных людей (для поэта «На свете счастья нет, но есть покой и воля» [5; т. 3; с. 330]), поэтическое счастье заключено в творчестве, пребывании в пространстве воображения. Счастье человека становится результатом слияния с жизнью рода; скованность рамками официальной деятельности или светской жизни делают его несчастным. Он ощущает себя «устал(ым) раб(ом)» и стремится вырваться из неволи, возвратясь в свое «домашнее» пространство, которое в «зрелой» лирике, как мы уже говорили, сливается с поэтическим (это «обитель дальн(ая) трудов и чистых нег» [5; т. 3; с. 330]).

В плане продолжения стихотворения «Пора, мой друг, пора...» [5; т. 3; с. 941] [См. анализ источников произведения: 1]. Пушкин прочерчивает путь человеческого «я» от обретения родного дома до смерти: «семья, любовь<…> – религия, смерть». Поскольку о значении для человека семейного счастья было сказано выше, обратимся к таким пунктам этого своеобразного «плана», как религия и смерть.

Споры насчет пушкинского отношения к религии также бесконечны, как и, с нашей точки зрения, безрезультатны [2; 6; 9]. Это подтверждают слова самого поэта: «Одному богу известно, помышляю ли я о нем»(подлинник – по-французски) [5; т. 13; с. 114]; «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя...» [5; т. 13; с. 265-266]. Однако нельзя отрицать повышенного внимания в «зрелой» лирике Пушкина к христианству (См. его «каменноостровский цикл» [7; 8; 12, с. 52-66]), которое, по точному замечанию О. А. Проскурина, «видится ему как персональная вера прежде всего, а не как принадлежность к церкви. "Историческая церковь" относится к сфере "мирской власти"» [4; с. 441]. Таким образом, религия для человеческого «я» – категория сугубо индивидуальная, интимная.

Вера позволяет преодолеть ограниченность индивидуального бытия благодаря возможности духа «возлетать во области заочны» («Мирская власть», 1836) [5; т. 3; с. 417] и приобщиться к вечности, вечной любви бога, проявлением которой на земле было сошествие Христа, «чья казнь весь род Адамов искупила». Мысль о любви к ближ-

56

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

нему сливается в сознании лирического субъекта с идеей искупления (катарсического освобождения от «себя былого» через душевное страдание):

Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья, Да брат мой от меня не примет осужденья,

Идух смирения, терпения, любви

Ицеломудрия мне в сердце оживи.

Человек, осуществляя свободу выбора собственного пути, смиренно отдает себя на милость бога и движется по пути духовного труженика. Как верно замечает Д. И. Черашняя, для поэта путь «самоопределения как индивида рода» связан с необходимостью «самоидентификации духовной личности» [13; с. 164].

Что же значит смерть для лирического субъекта, идентифицировавшего себя в разных, но взаимосвязанных ипостасях: поэта и обычного человека? Его уход из жизни оказывается в итоге шагом в бессмертие. Смерть человеческого «я» предстает как абсолютное слияние с изначальным, родовым потоком жизни, то есть не предполагает конечности. («Выход из публичной (исторической) реальности в родовую позволяет лирическому «я» катарсически преодолеть свою эгоцентрическую отъединенность, а вместе с ней – и зависимость от времени» [11; с. 89].) Такая смерть включена в циклическое движение жизни и подразумевает постоянное возрождение в грядущих поколениях: будущее в рамках рода непременно основано на прошедшем, которое воспринимается как «животворящая святыня» [5; т. 3; с. 242].

Перспективы же, связанные со смертью для поэтического «я», прочерчены во множестве стихотворений и, в итоге, сводятся к его вечной жизни в мифологизированном поэтическом пространстве.

Библиографический список

1.Григорьева Е. Н. Стихотворение А. С. Пушкина «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит». (К проблеме завершения текста) // Концепция и смысл: сб. ст. в честь 60-летия проф. В. М. Марковича / под ред. А. Б. Муратова, П. Е. Бухаркина. СПб., 1996. С. 115-124.

2.Листов В. С. Новое о Пушкине. История, литература, зодчество и другие искусства в творчестве поэта. М.: Стройиздат, 2000. 448 с.

3.Немировский И. В. Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб.: Гиперион, 2003. 350 с.

4.Проскурин О. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М.: Новое литературное обозрение, 1999. 462 с.

5.Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 19 т. М.: Воскресенье, 1994 – 1997.

6.Пушкин в русской философской критике. Конец XIX – начало XX в. / Сост. Р. А. Гальцева. СПб. : Унив. кн., 1999. 591 с.

7.Савченко Т. Т. О композиции цикла 1836 года А. С. Пушкина // Болдинские чтения.

Горький, 1979. С. 70-81.

8.Старк В. П. Стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны...» и цикл Пушкина 1836 г. // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1982. т. X.

9.Сурат И. Пушкин: биография и лирика. (Проблемы, разборы, заметки, отклики). М.:

57

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №5(19), 2015

Наследие, 2000. 240 с.

10.Тюпа В. И. Парадигмальный архесюжет в текстах Пушкина // Ars interpretandi (Сборник статей к 75-летию профессора Ю. Н. Чумакова). Новосибирск: Изд-во СО РАН, 1997. С. 108-119.

11.Фаустов А. А. Авторское поведение Пушкина. Очерки. Воронеж: Изд. ВГУ, 2000. 321 c.

12.Фомичев С. А. Последний лирический цикл Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1981 / АН СССР. ОЛЯ. Пушкин. комис. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1985. С. 52-66.

13.Черашняя Д. И. Тайная свобода поэта: Пушкин. Мандельштам. Ижевск: Институт компьютерных исследований, 2006. 308 c.

References

1.Grigorieva E. N. A. S. Pushkin's poem «It's Time, my friend, it's time! Heart asks rest». (To the complete text) // Concept and meaning: collected articles in honor of the 60th anniversary of Professor V. M. Markovich, ed. by A. B. Muratov, P. E. Bukharkina. SPb., 1996. Pp. 115-124.

2.Listov V. S. New about Pushkin. History, literature, architecture and other art in the works of the poet. M.: Stroiizdat, 2000. 448 p.

3.Nemirovsky V. I. Pushkin and the problem of public behavior of the poet. SPb.: Hyperion, 2003. 350 p.

4.Proskurin O. Pushkin’s Poetry, or the Movable palimpsest. M.: New literary review, 1999.

462p.

5.Pushkin A. S. Complete works in 19 T. M.: Sunday, 1994 – 1997.

6.Pushkin in Russian philosophical criticism. The end of XIX – beginning of XX century / Comp. R. A. Galtseva. SPb.: Univ. kn., 1999. 591 p.

7.Savchenko T. T. On the composition of Pushkin’s cycle of 1836 // Boldino readings. Gorky, 1979. Pp. 70-81.

8.Stark V. P. the Poem «Fathers of the desert and pure wives...» and the Pushkin’s cycle of 1836 // Pushkin. Research and materials. L., 1982, V. X.

9.Surat I. Pushkin: a biography and lyrics. (Issues, discussions, notes, feedback). M.: Heritage, 2000. 240 p.

10.Tyupa V. I. Paradigmatic superplot in Pushkin's texts // Ars interpretandi (Collection of articles to 75th anniversary of Professor Yu. Chumakov). Novosibirsk: Publishing house SB RAS, 1997. Pp. 108-119.

11.Faustov A. A. Pushkin’s author behavior. Essays. Voronezh: Publishing House. VSU, 2000. 321 p.

12.Fomichev S. A. Last Pushkin’s lyric cycle // Vremennik of the Pushkin’s Commission, 1981 / Academy of Sciences of the USSR. Pushkin. the Commission. L.: Nauka. Leningrad. DEP, 1985. Pp. 52-66.

13.Cherashnyaa D. I. Secret freedom of the poet: Pushkin. Izhevsk: Institute of computer science, 2006. 308 p.

58

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

E.O. Кузьминых

СОЛНЦЕ, ЧАСЫ И ИХ ПРОФАННЫЕ ДВОЙНИКИ В РАССКАЗАХ

ИФЕЛЬЕТОНАХ М.А. БУЛГАКОВА О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Встатье рассматриваются ключевые пространственно-временные символы в рассказах и фельетонах М.А. Булгакова. Особое внимание уделено исследованию символических значений образов солнца, часов, лампы, фонаря, печи, огня, Ленина и связанным с ними мотивом слепоты, определяющми авторский взгляд на события периода революции и гражданской войны.

Ключевые слова: символика, пространственные образы, временные образы М.А. Булгаков.

E.O. Kuzminykh

THE SUN, AND WATCH THEIR PROFANE COUNTERPARTS

IN THE STORIES AND FEUILLETONS

OF M.A. BULGAKOV ABOUT THE CIVIL WAR

The article examines the key space-time symbolism in the stories and feuilletons of M. Bulgakov's. Spetial attention is paid to the study of symbolic meanings images of sun, clocks, lantern, lamps, stoves, fire, Lenin and the associated motif of blindness which determine the author's perspective on the events of the period of the revolution and the civil war.

Key words: symbols, spatial images, temporal images, a model of the world, M.A. Bulgakov.

Рассмотрение фельетонов, очерков и рассказов М.А. Булгакова 1920-х годов, посвященных гражданской войне, представляет значительный интерес, так как именно в них берут истоки мотивы и образы, воплотившиеся в более поздних и более зрелых произведениях писателя.

Отметим, что наиболее явным образом, символизирующим время, в произведениях М.А. Булгакова 1920-х годов следует считать часы, которые выполняют в рассказах разные функции: во-первых, они представляют собой некий механизм, показывающий время, во-вторых, выступают как знак внутреннего, биологического времени людей, получившего в рассказе «Налет» название «часы жизни» [1; I; с. 380].

«Часам» в произведениях М.А. Булгакова по своей вневременной функции противопоставлен образ солнца. Интересно, что «солнце» и «часы жизни» у М.А. Булгакова связаны с огнем и жаром. Огонь и жар являются непосредственными характеристиками солнца с одной стороны, а с другой стороны – необходимым условием для запуска «часов жизни». Учитывая вышесказанное, мы считаем возможным включить в рассматриваемую нами систему образов «фонарь», «печь» и «лампу», которые связаны с «часами» и «солнцем» по признакам тепла и света. Как утверждает Г.Д. Гачев, для русско-

____________________________

© Кузьминых Е.О., 2015

59

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №5(19), 2015

го сознания характерна взаимосвязь пространства и света: «Свет самодержец пространства» [5; с. 166], «русское пространство ориентировано на бытие света, которое есть в нем обитатель, а оно его обитель» [5; с. 175].

Прежде всего рассмотрим образ солнца, появление которого в произведениях М.А. Булгакова практически всегда связано с прошлым. Кроме того, во всех рассказах, посвященных гражданской войне, основное действие происходит вечером, поэтому «солнце» в них не появляется, а есть лишь воспоминание о нем. Соотнесение «солнца»

спрошлым определяет настоящее время как темное, непонятное.

Врассказе «Красная корона» герой живет вечерним временем. Сумерки для него «страшное и значительное время суток» [1; I; с. 181], а солнце он «ненавидит больше всего» [1; I; с. 182]. Солнце неизменно связывает героя с прошлым, с тем «необыкновенно ярким днем» [1; I; с. 183], когда по его вине умер младший брат и напоминает ему о луче, который тянулся из глаз брата в мирное время, когда брат был ещё жив, позволяя ненадолго освободиться от чувства вины перед ним.

С прошлым «солнце» связано и в рассказе «Китайская история», где этот образ является неизменной характеристикой мирного и счастливого детства ходи: «Ходя зажмурил глаза, и тот час же всплыло перед ним очень жаркое круглое солнце» [1; I; с. 254].

Если рассматривать солнце как временной образ, то можно говорить, что оно символизирует собой извечный круговорот бытия и является принадлежностью единого гармоничного времени, где прошлое, настоящее и будущее связаны воедино. Именно в этой функции выступает солнце в рассказе «Китайская история». Оно определяет жизнь ходи, который существует вне линейного времени. На это указывает возрастная характеристика ходи: «Лет 25, а может быть и 40? Кажется, ему было 23 года» [1; I; с. 253]. Кроме того, следует отметить, что до появления в рассказе «часов» само время не имеет линейных характеристик и определяется через циклические понятия «день», «ночь».

Рассматривая солнце как символ извечного круговорота, мы можем найти объяснение ненависти к нему в рассказе «Красная корона». Движение солнца бесконечно, а, следовательно, каждую ночь будет приходить всадник и напоминать герою о вине в смерти большевика и брата: «Не тает бремя» [1; I; с. 187].

Вотличие от «солнца», «часы» выполняют совершенно иную функцию. Несмотря на то, что «часы» в рассказах М.А. Булгакова по форме похожи на «солнце» и зачастую заключают в себе его цвет – «золотые стрелки» [1; I; с. 254] в «Китайской истории», «огненные часы» [1; I; с. 397] в очерке «Часы жизни и смерти», по сути, они противоречат «солнцу». Часы характеризуют линейное время, то есть время, имеющее свое начало и конец, четко делящее жизнь человека на настоящее, прошлое и будущее.

Как только в рассказе «Китайская история» появляются «часы», жизнь ходи немедленно начинает идти к своему завершению, а мир, в который он попадает, не свойственные ему черты. В этом рассказе «мифологическому образу жаркого солнца противостоит образ иного черного солнца» [7; с. 96]: «круглых черных часов с золотыми стрелками» [1; I; с. 256]. Обратим внимание на то, что «часы» здесь черного цвета, то есть ходя попадает в мир, где правит черное апокалипсическое «солнце-часы», неизменно ведущее к страшной, мученической смерти. С появлением в рассказе «часов» главный герой начинает неуклонно стареть: «прошел час, и ходя заметно постарел» [1; I; с. 256]. «Часы» входят и в его жизнь, сокращая «часы его жизни».

Мы отмечали, что «часы жизни» тесно связаны с огнем и жаром. В рассказе «Налет» находим: «огонь упорно сидел и выжигал все, что было внутри оглохшей головы. Ледяная стрелка в сердце делала перебой, и часы жизни начинали идти странным обра-

60