Еще раз о русских словах свобода и воля
А.Д. Шмелев
Московский педагогический государственный университет
Аннотация
В статье рассматриваются русские слова свобода и воля и их производные (свободный, вольный, вольность и т.д.) как в синхронном, так и в диахроническом аспекте. Делается попытка развить и уточнить анализ этих слов, предложенный в работах Анны Вежбицкой (^екЫека 1997: 138--148, 154--155) и в моих работах (Шмелев 2003; 2013). В статье анализируется пространственное измерение семантики рассматриваемых слов, противопоставление этих слов до революции, их семантическое развитие в советское время и их современный семантический статус. Учитывается также роль метаязыковых комментариев носителей русского языка по поводу семантики этих слов. Особое внимание уделяется роли указанных слов в романе Александра Солженицына "В круге первом" и проблеме их перевода на другие языки. Кроме того, кратко рассматривается употребление этих слов в переводах на русский язык (по данным параллельных подкорпусов НКРЯ). Исходной точкой анализа служит положение, согласно которому переводные эквиваленты лингвистической единицы, извлеченные из реальных текстов, могут использоваться как источник сведений о ее семантике. Этот подход представляется особенно эффективным, когда мы имеем дело с лингвоспецифичными словами. Переводы на русский язык даже более показательны в этом отношении: когда мы имеем дело с переводом с русского языка, выбор переводного эквивалента часто зависит от метаязыковой рефлексии переводчика, тогда как появление лингвоспецифичного слова в переводном тексте чаще всего отражает "наивный" выбор слов как часть "естественной" языковой деятельности.
Ключевые слова: лексическая семантика, лингвокультурология, `свобода', лингвистические корпусы, перевод, Солженицын
Russian Words for 'freedom' Revisited
Alexei Shmelev
Moscow Pedagogical State University
The paper deals with the Russian words referring to `freedom' (svoboda, volia, and their derivatives svobodnyj, vol'nyi, vol'nost', etc.) in both synchronic and diachronic aspects. I seek to elaborate and to refine the analysis given in some earlier publications (by Anna Wierzbicka and by myself). The paper analyzes the spatial dimension of the semantics of the words under consideration, the contrast between svoboda and volia before the Revolution, their semantic development during Soviet times and their current semantic status. It also considers metalinguistic comments on their semantics by Russian speakers. I make special reference to the role of these words in The First Circle by Alexander Solzhenitsyn and the problem of their translation into other languages. In addition, I briefly consider the use of the words in question in the translations of various texts into Russian (with reference to the parallel corpora of the Russian National Corpus). The starting point for such an analysis is the assumption that one may regard translation equivalents and paraphrases of a linguistic unit extracted from real translated texts as a source of information about its semantics. This approach is particularly efficient in case of language-specific words that defy translation. Translations into Russian may be even more revealing in this respect: when Russian is the source language, the choice of a paraphrase depends on the translator's meta-linguistic reflection while an occurrence of a Russian language-specific expression in the target text, more often than not reflects a "naпve" choice of words as a part of "natural" linguistic activity.
Keywords: lexical semantics, cultural linguistics, freedom, linguistic corpora, translation, Solzhenitsyn слово диахронический русский
Вступительные замечания
Как известно, в русском языке есть два слова, соотносимых с общим понятием "свободы": свобода и воля. Сам факт наличия двух разных слов для выражения идеи "свободы", значение каждого из них и семантическое соотношение между ними издавна привлекали внимание писателей, философов, публицистов 1. Чаще всего высказывалась мысль, что свобода в общем соответствует по смыслу своим западноевропейским аналогам, тогда как в слове воля выражено специфически русское понятие, ассоциируемое с "широкими русскими просторами" (целый ряд высказываний такого рода я уже приводил в более ранних публикациях"Actually, the Russians have two excellent words for 'freedom': svoboda, a general and political term, and volya, existential, inner freedom, liberty, licence, the exercise of one's will." [Milner-Gulland 1997, p. 228]. См., в частности, (Шмелев 1997: 486--487; 2000: 363--366). Разумеется, приводимые ниже высказывания по большей части сделаны не профессиональными лингвистами, а просто носителями языка, хотя подчас далеко не рядовыми. Поэтому некоторые из таких замечаний не могут не показаться "наивными" и преувеличивающими "специфичность" русского представления о воле и его связь с "широкими просторами".). В соответствии с этой точкой зрения, по сравнению с волей, свобода в собственном смысле слова оказывается чем-то ограниченным, она не может быть в той же степени желанна для "русской души", сформировавшейся под влиянием широких пространств. Характерно рассуждение П. Вайля и А. Гениса о героине драмы Островского "Гроза":
-- Катерине нужен не сад, не деньги, а нечто неуловимое, необъяснимое - может быть, воля. Не свобода от мужа и свекрови, а воля вообще - мировое пространство.
Когда специально подчеркивается различие свободы и воли, нередко отмечается, что представление о воле плохо укладывается в философию либерализма, но зато ближе восприятию мира русского крестьянина. Иными словами, свобода предполагает законность и порядок, а воля отсутствие каких-либо ограничений. Можно в связи с этим упомянуть еще одно рассуждение П. Вайля и А. Гениса на ту же тему:
-- Радищев пишет о свободе - Пугачев о воле. Один хочет облагодетельствовать народ конституцией - другой землями и водами. Первый предлагает стать гражданами, второй - степными зверями. Не удивительно, что у Пугачева сторонников оказалось значительно больше.
Сходным образов рассуждал и Д. Орешкин, который писал в статье "География духа и пространство России", опубликованной в журнале "Континент" (1992, № 74):
-- Свобода означает свод цеховых правил и признание того, что твой сосед имеет не меньше прав, чем ты. [...] "Свобода" - слово городское.
Иное дело воля. Она знать не желает границ. [...] Не говорите воле о чужих правах - она не поймет. [...] Слово степное, западному менталитету глубоко чуждое.
Далее, развивая мысль Фазиля Искандера, в соответствии с которой Пушкин - это "дом", а Лермонтов - "ключевая вода бездомья", Д. Орешкин продолжает:
-- Пушкин [...] был скорее певцом свободы. Лермонтов - воли. И если дворянская политическая оппозиция в России всегда исходила из осознанной или интуитивной концепции свободы, то есть некоторого договора с самодержавием, регламента, конституции, парламента, то чаяния простого народа со всей определенностью тяготели к воле. Именно волю обещали Разин с Пугачевым.
В таких рассуждениях свобода воспринимается как общеевропейское или даже универсальное, общечеловеческое понятие.
Можно сослаться также на рассказ Тэффи "Воля", в котором различие между свободой и волей эксплицируется сходным образом:
-- Воля - это совсем не то, что свобода.
Свобода - libertй, законное состояние гражданина, не нарушившего закона,
управляющего страной.
"Свобода" переводится на все языки и всеми народами понимается.
"Воля" непереводима.
[...]
Свобода законна.
Воля ни с чем не считается.
Свобода есть гражданское состояние человека.
Воля - чувство.
Разумеется, утверждение об универсальности понятия `свободы' или даже о том, что это понятие является "общеевропейским", представляет собою явное преувеличение. Ясно, что, когда Тэффи говорит, будто ""свобода" переводится на все языки и всеми народами понимается", это не предполагает, что она действительно произвела проверку по всем языкам мира. Да и внутри европейского ареала можно видеть, что ни одно из двух английских слов freedom и liberty не совпадает по смыслу, скажем, с французским libertйЗдесь можно сослаться на проведенный Анной Вежбицкой блистательный анализ английских слов freedom и liberty и их аналогов в ряде других языков, в том числе русских слов свобода и воля, латинского libertas и польского wolnosc (Wierzbicka 1997: 125--155). Можно упомянуть также, что А. Вежбицкая связывает семантическое развитие английского слова freedom с некоторыми общими изменениями культурных скриптов, характерных для англоязычной культуры (Wierzbicka 2006: 203).. Впрочем, в целом мысль, содержащаяся в приведенных отрывках (и во множестве подобных), вполне понятна: для выражения абстрактного понятия общелиберального дискурса слово свобода подходит значительно больше, нежели русское слово воля. Это, разумеется, не случайно, и лингвистическое описание слов свобода и воля позволяет объяснить этот факт.
Существует целый ряд лингвистических публикаций, посвященных семантическим особенностям русских слов свобода и воля 4. Однако, как кажется, в этих публикациях отражены не все аспекты функционирования этих слов в разных видах русского дискурса. Кроме того, для взвешенной оценки семантического ореола русских слов свобода и воля полезно обратиться к истории этих слов и стоящих за ними жизненных установок.
Исторические корни представлений о воле
Как известно, слово воля восходит к общеиндоевропейскому корню со значением `желание'. В древности оно предполагало, среди прочего, возможность поступать в соответствии со своими желаниями, не считаясь с установившимся порядком, и противопоставлялось миру, предполагавшему гармонию, согласие и порядок - иными словами, мир и лад. Современные значения звукового комплекса мир (`вселенная', `отсутствие войны', `крестьянская община') можно рассматривать как модификацию этого исходного значения. Вселенная может рассматриваться как "миропорядок", противопоставленный хаосу, космос. Отсутствие войны также связано с гармонией во взаимоотношениях между народами. Образцом гармонии и порядка, как они представлены в русском языке, могла считаться сельская община, которая так и называлась - мир. Общинная жизнь строго регламентирована, и любое отклонение от принятого распорядка воспринимается как своего рода "беспорядок". Покинуть этот регламентированный распорядок и значит "вырваться на волю", получить возможность делать все, что хочется, поступать по своей воле (Шмелев 2003: 55--56).
Можно полагать, что в архаичной модели мира мир соответствовал привычной норме, а воля - непредсказуемым отклонениям от нормы (упомянем сопоставление мира и воли в историческом аспекте в статье (Топоров 1989: 43--52)). Оно соответствует архаическому противопоставлению космоса и хаоса, порядка и анархии; мир выступает как "свое", обжитое, устроенное пространство, а воля --
4 Помимо уже названных, стоит упомянуть статьи, печатавшиеся в разные годы в сборниках "Логический анализ языка", в частности (Кошелев 1991; Арутюнова 2003; Урысон 2004а), а также словарную статью "Нового объяснительного словаря синонимов" (Урысон 2004б). Заметим, что и в настоящее время продолжают появляться работы, в которых авторы описывают те или иные стороны функционирования русских слов свобода и воля.
Отдельного упоминания заслуживает словарная статья "Воля" в пятитомнике "Славянские древности" (Гура 1995). В ней отмечается связь воли в славянских народных культурах с социальным статусом субъекта воли: а именно, воля связывается с девичеством в его противопоставлении замужеству. Отсюда две почти противоположные коннотации воли: с одной стороны, она может ассоциироваться со свободной жизнью до брака, когда вольная девушка гуляет, где хочет, а с другой - с целомудрием и девственностью.
Как пространство "чужое", неустроенное, но которое может быть желанным, поскольку "свое" пространство и господствующий в нем порядок начинает тяготить субъекта.
По-видимому, для церковнославянского, а впоследствии и русского языка использование для значений `покой, порядок, мирная жизнь' и `вселенная; общество' одного и того же звукового комплекса было результатом не стихийной семантической эволюции, а смелого переводческого решения Мефодия и Кирилла. Дело в том, что как в тексте Писания, так и в богослужебных текстах часто сополагаются греческие слова в 1ру^ `спокойствие, мирная жизнь' и кба^од `вселенная; миропорядок; человеческое сообщество'. В славянском переводе обоим греческим словам, четко различающимся по смыслу, было поставлено в соответствие одно и то же слово мир. Этот звуковой комплекс выражает оба смысловых комплекса и в современном русском языке, но соответствующие слова воспринимаются как омонимыЗаметим, что переводческое решение Первоучителей не было единственно возможным. Данные других славянских языков показывают, что можно было бы найти ресурсы для различного перевода двух греческих слов. Так, в польском языке смысл `отсутствие войны, мирная жизнь' передается словомpok6j, а смысл `вселенная; человеческое сообщество' - словом ^Ш. Собственно, и русские аналоги покой и свет вполне употребительны в соответствующих значениях: весь мир ~ весь свет; На душе мир ~ На душе покой..
Указанные две группы значений примерно с XVII в. стали различаться и орфографически: в дореформенной орфографии, действовавшей до 1918 г., написание миръ соотносилось с отсутствием войны, спокойствием, мирной жизнью, а м/ръ - со вселенной или человеческим обществом. Распад слова мир на два омонима несколько изменил противопоставление мира и воли. Если мир как отсутствие войны, вражды, беспокойства (миръ) целиком остается в сфере лада и гармонии, то мир как Вселенная (м/ръ) или общественное устройство вовсе не обязательно связан с гармонией. Когда мы говорим о мироздании в целом, то напрашивается ассоциация с простором. Так, напр., говорят о бескрайних просторах Вселенной.
Но простор устойчиво ассоциируется не с миром, а с волей. Вот толкование соответствующего значения слова воля из словаря Даля: "данный человеку произвол действия; свобода, простор в поступках; отсутствие неволи, насилования, принуждения". Ассоциация воли и простора отмечалась многими авторами. Приведем рассуждение Д.С. Лихачева:
-- Широкое пространство всегда владело сердцем русским. Оно выливалось в понятия и представления, которых нет в других языках. Чем, например, отличается воля от свободы. Тем, что воля вольная - это свобода, соединенная с простором, ничем не огражденным пространством.