В силу сказанного свобода может быть относительной. В частности, возможно высказывание: Им предоставлялась определенная свобода. Слово воля в таких контекстах невозможно. Поэтому именно в отношении свободы возникает вопрос о том, какие ограничения свободы представляются разумными.
Свобода и воля в советское время
Не останавливаясь отдельно на истории каждого из слов, входящих в словообразовательные гнезда с вершинами свобода и воля, обратим внимание на некоторые особенности семантического развития этих слов и его производных в советское и постсоветское время.
Слово свобода и его производные регулярно использовались в языке советской пропаганды, характеризуя "свободную" советскую жизнь. В конституции СССР образца 1936 (так называемой "Сталинской конституции") декларировалось, что всем "гражданам СССР гарантируется законом: а) свобода слова, б) свобода печати, в) свобода собраний и митингов, г) свобода уличных шествий и демонстраций" (статья 125); правда, указывалось, что эти гарантии даются "в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя", и тем самым подразумевалось, что, если власти решают, что использование указанных видов свободы не соответствует интересам трудящихся и не служат целям "укрепления социалистического строя", то "свобода" превращается в фикцию. Отдельная статья (124) была посвящена религиозной свободе, которая именовалась в ней "свободой совести". Статья заслуживает того, чтобы привести ее целиком:
-- В целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь в СССР отделена от государства и школа от церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами.
Примечательно, что статья признавала "свободу антирелигиозной пропаганды", но не свободу религиозной пропаганды; тем самым миссионерская деятельность с самого начала оказывалась вне закона.
Идеологическая конструкция "свобода в соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя" восходила к известному тезису Ленина, согласно которому "жить в обществе и быть свободным от общества нельзя". Соответственно, подчеркивалось, что осуществление "свободы" всегда происходит в чьих-то интересах и отличие "свободы" в СССР от свободы в западных странах состоит в том, что в СССР она осуществляется "в интересах трудящихся", а в так называемых "капиталистических", или "буржуазных", странах "в интересах кучки богачей". Когда речь шла о "капиталистических" странах, слово "свобода" часто ставилось в кавычки и/или сопровождалось эпитетом "буржуазный" или "буржуазно-демократический". Подчеркивалось, что свобода в "буржуазном" понимании враждебна интересам трудящихся и потому неприемлема для советских людей, как в следующем примере из НКРЯ:
-- Они хотят открыть форточку для буржуазной "свободы" печати, причем они не видят, что тем самым они оживляют антисоветские элементы, усиливают их напор на диктатуру пролетариата и открывают дорогу для буржуазной "демократии". [Сталин. Международное положение и оборона СССР (1927)]
При этом свобода оставалась основополагающей ценностью в независимом дискурсе. Название радиостанции "Свобода", вещавшей на Советский Союз через шум глушителей, было выбрано совершенно не случайно. Тем самым слово свобода в целом сохранило и даже укрепило свой положительный ореол к концу коммунистического режима в СССР. Лишь изредка в нонконформистском дискурсе встречалось саркастическое употребление слова свобода, как в песне Александра Галича "Я выбираю свободу":
-- Я выбираю Свободу, / И знайте, не я один! / ...И мне говорит "свобода": / - Ну что ж, - говорит, - одевайтесь, / И пройдемте-ка, гражданин.
Напротив того, слово воля в традиционном значении было не характерно для языка советской пропаганды, а его производные, рисуя привольную жизнь в Советском Союзе, вообще игнорировали существование Гулага. Показательна известная цитата из песни "Широка страна моя родная..." на слова Василия Лебедева (Кумача): Я другой такой страны не знаю, / Где так вольно дышит человек.
В речи советских заключенных слово воля обозначало весь мир за пределами системы тюрем и концлагерей, и в таком употреблении отразилось традиционное представлении о воле как о внешнем, постороннем мире, находящемся снаружи. Не случайно слово воля в таком значении в основном употреблялось самими заключенными, а также говорящими, как бы становящимися на их "точку зрения"17. Особое место занимают производные вольный и жаргонное вольняшка, специфика которых состоит в том, что они обозначали вольнонаемных сотрудников тюрем и концлагерей в их противопоставлении не только заключенным, но и сотрудникам, находящимся на службе в "органах". Поэтому значение этих слов не эквивалентно значению прилагательного свободныйОб этом упоминает А. Вежбицкая (Wierzbicka 1997: 145). В "Раковом корпусе" Солженицына врач Лев Леонидович, сообщивший больному Костоглотову, что побывал там, где вечно пляшут и поют, на вопрос последнего: "И по какой же статье?" - отвечает: Я - не по статье. Я - вольный был. В опубликованных переводах этой реплики на иностранные языки не отражена специфика русского слова вольный в данном типе употребления (слово прямолинейно переводится словами со значением `свободный').
Ср. два английских и французский переводы:
"They didn't get me for anything. I was a free man. I just worked there." [Nicholas Bethell & David Burg]
"No charge. I was a free man." [Rebecca Frank]
Non, je n'йtais pas condamnй. J' йtais libre. [A. et M. Aucouturier, L. et G. Nivat, J.-P. Sйmon].
При этом, поскольку, как уже говорилось, в языке советской пропаганды слово воля практически не встречалось, при необходимости обозначить "волю" в ее противопоставлении "местам заключения" в официальном дискурсе использовалось слово свобода. Так, приговор к заключению в тюрьму или концлагерь официально назывался лишением свободы. В 1930-е в "местах заключения" в качестве "средства наглядной агитации" использовались плакаты с лозунгом "На свободу с чистой совестью". Такое словоупотребление изредка проникало и в речь заключенных, но в целом оставалось для них нехарактерным. Следующая цитата из воспоминаний Ирины РатушинскойНа нее мне указала И.Б. Левонтина. обращает на себя внимание необычностью употребления слова свобода вместо ожидаемого воля:
-- Законный вопрос: что в этой книге - правда, а что - художественный вымысел? Отвечаю сразу: вымыслу в этой книге места нет. У меня бы просто не хватило фантазии. Изменены только некоторые имена - не моих соузниц и не наших палачей, но тех людей, что нам сочувствовали и потихоньку помогали: почти всех уголовников, надзирательниц, некоторых офицеров. Так надо, чтобы с ними не расправился КГБ. По той же причине в нескольких местах изменена хронология событий: тогда невозможно понять, какими все-таки способами мы держали связь со свободой.
"В круге первом"
Здесь уместно остановиться на использовании слов свобода и воля и их производных в романе Александра Солженицына "В круге первом", в котором противопоставление свободы и воли играет текстообразующую рольНекоторые наблюдения на этот счет содержатся в моей статье [Шмелев 2013]..
Что касается до слова вольняшка и его производных, они использовались в речи заключенных преимущественно в ироническом ключе. Приведем примеры из романа Александра Солженицына "В круге первом":
— по вольняшечьему недомыслию
— доверчивых лопоухих вольняшек
-- Вольняшки не знают цены вещам!
— ...только зэк наверняка имеет бессмертную душу, а вольняшке бывает за суетою отказано в ней.
— преуспевающих, близоруких, не тертых, не битых вольняшек
-- У вольняшек не было бессмертной души, добываемой зэками в их бесконечных сроках, вольняшки жадно и неумело пользовались отпущенной им свободой, они погрязли в маленьких замыслах, суетных поступках.
Нейтральное слово вольный использовалось как относящееся к воле в ее противопоставлении Гулагу: просто вольные, а также вольные служащие, вольные сотрудницы, вольная уборщица, вольная девушка, вольный дежурный, вольная библиотека, "вольная" одежда и т.п. "Традиционные" употребления (такие как вольный ветер) являются в речи заключенных исключениями и тоже могут предполагать иронию, как в следующем высказывании одного из персонажей романа "В круге первом":
-- Честное слово, как будто вольный ветер подул! Пересылки! этапы! лагеря! движение!
На этом фоне в романе выделяется использование слова вольный с непосредственной отсылкой к пушкинской эпохе в словах Нержина:
-- Вот именно этого вида счастья - мужского вольного лицейского стола, обмена свободными мыслями без боязни, без укрыва - этого счастья ведь не было у нас на воле?
Здесь многое обращает на себя внимание: и слово вольный в "пушкинском" смысле (предполагающем, едва ли не в первую очередь, обмен свободными мыслями без боязни), и особенно то, что такая вольность прямо противопоставляется воле, поскольку на воле она невозможна.
Подлинной, духовной свободы на воле нет и быть не может. В частности, тюремщики сами несвободны. Отсутствие свободы на воле связано с повсеместно господствующим страхом: человек боится лишиться свободы и сам себя ее лишает. Здесь действует общий закон: пока человеку есть что терять, он не может чувствовать себя свободным. Зато в заключении он снова обретает свободу, поскольку бояться ему больше нечего:
— особенный тюремный лютый спор, каких не могло быть на воле с господствующим единым мнением власти
— ...только в тюрьме, а не на семейной воле, мужчина так свободен в мыслях, не связан в поступках и готов к жертвам!
Но выясняется, что и в тюрьме, а особенно на привилегированной "шарашке", человеку есть что терять. А поскольку кругом стукачи, выясняется, что подлинной свободы нет и здесь. Отсюда недоумение, выраженное (правда, по другому поводу) Прянчиковым:
-- Неужели и в тюрьме нет человеку свободы? Где ж она тогда есть?
Отсутствие подлинной свободы уподобляет шарашку воле, и не случайно сделанное в романе вскользь замечание о вольных условиях шарашки.
Однако оставалась надежда обрести свободу хотя бы в каторжном лагере, где терять будет уж точно нечего. Эта надежда была жива и у Нержина, и у Хороброва (обоих отправляли в каторжный лагерь):
-- В лагерь он ехал с простодушной радостью, что хоть здесь-то будет говорить от души.
— ...едучи в лагерь, Нержин и сам ощущал, что возвращается к важному элементу мужской свободы: каждое пятое слово ставить матерное.
-- В каторжный так в каторжный (...) Может, хоть там свобода слова, стукачей нет.
Здесь обнаружилась другая сторона упомянутого выше закона: да, пока человеку есть что терять, он не может чувствовать себя свободным, но:
— человек, у которого вы отобрали все - уже не подвластен вам, он снова свободен.
Итак, мы видим, что для романа "В круге первом" чрезвычайно важным оказывается различение воли и свободы. Понятно, что это различие чрезвычайно трудно отразить в переводах на языки, в которых нет лексических средств для разграничения `свободы' и `воли'. Показательно, что в английском переводе этого романа, выполненном Г. Виллетсом, выражение на воле обычно переводится просто как outside, и это можно рассматривать как некоторую попытку передать рассматриваемое разграничение средствами английского языкаКак уже говорилось, в английском языке, в отличие, скажем, от французского и немецкого, тоже есть два слова для выражения смысла `свобода', проанализированные А. Вежбицкой [Wierzbicka 1997: 129--138]: freedom и liberty. Однако соотношение между ними и связанные с ними ассоциации совсем иные, нежели у слов свобода и воля, и поэтому их противопоставление никак не может помочь в передаче противопоставления свободы и воли.. Существо различия состоит в том, что если воля целиком относится к внешним обстоятельствам и противопоставлена заключению, то свобода же по самому своему существу может быть только внутренней.
Впрочем, само понятие "внутренней свободы" в условиях тоталитарного гнета может интерпретироваться по-разному. Возражая Семену Телегину (псевдоним Герцена Копылова), высказавшемуся в том духе, что даже при внешнем подчинении насилию можно сохранять независимость мысли и в этом и заключается внутренняя свобода, Александр Солженицын писал:
-- ...если шиш, показываемый тайно в кармане, есть внутренняя свобода, - что же тогда внутреннее рабство? Мы бы все-таки назвали внутренней свободой способность и мыслить и действовать, не завися от внешних пут, а внешней свободой - когда тех пут вовсе нет.
И продолжал, полемизируя с пониманием "внутренней свободы" в статье Телегина:
-- А может быть и психиатры института Сербского той же "тройной моралью" живут и гордятся своею "внутренней свободой"?
Разграничение внешней и внутренней свободы оказывается ключевым для нонконформистского дискурса советского времени. При этом по отношению к внешней свободе остается в силе парадокс, всплывший в споре Вас. Розанова и Владимира Соловьева: внешняя свобода желанна, поскольку мучительна внешняя несвобода, но сама по себе она нужна лишь постольку, поскольку позволяет реализовать наше призвание, вытекающее из внутренней свободы. Снова можно цитировать Солженицына:
-- Сама по себе безграничная внешняя свобода далеко не спасает нас. Интеллектуальная свобода - очень желанный дар, но как и всякая свобода - дар не самоценный, а - проходной, лишь разумное условие, лишь средство, чтобы мы с его помощью могли бы достичь какой-то другой цели, высшей.