-- Чувство свободы было радостно, пока она была тождественна с высвобождением, сливалась с понятием независимости; был некоторый гнет определенный, тесный, сбросить который было великим облегчением; эпическая борьба, наполняющая собою конец прошлого и первую половину нынешнего века, вся двигалась идеей свободы в этом узком и ограниченном значении: был феодальный гнет - и было радостно высвобождение из-под него; был гнет церкви над совестью - и всякая ирония над нею давала наслаждение. Тысячи движений, из которых сложилась история за это время, движений то массовых и широких, то невидимых и индивидуальных, все были движениями, разрывавшими какую-нибудь определенную путу, какою был стеснен человек, вернее, скреплен с человечеством. И когда эти тысячи движений окончены или близки к концу, побуждение, лежавшее в основе их, правда, носит то же название, но каков его смысл и какова точная цена для человека? Оно обобщилось, стало идеей в строгом смысле и, с этим вместе, потеряло для себя какой-нибудь предмет; с падением всяких пут, что, собственно, значит свобода для человека?
И далее Вас. Розанов продолжал:
-- Она испытана, и не то, чтобы в испытании этом оказалась горькою - этого чувства не было; но она оказалась как-то пресна, без особенного вкуса, без сколько-нибудь яркой ощутимости для человека, который после того, как был вчера, и третьего дня, наконец, давно свободен, вдобавок к этому и сегодня свободен. После тысячелетней стесненности чувство свободы было бесконечно радостно; не оно собственно, но момент прекращения стеснения, т.е. ощущение почти физическое; после вековой свободы, когда и вчера ничего не давило меня, какую радость может дать мне то, что и сегодня меня никто не давит? Здесь нет положительного, что насыщало бы; только ничто не томит, не мучит, - но разве это то, что нужно человеку?
Это рассуждение Вас. Розанова вызвало возмущенный отклик Владимира Соловьева (в журнале "Вестник Европы", 1984, № 2), который даже назвал Розанова "Иудушкой" (с отсылкой к Порфирию Головлеву - персонажу романа Салтыкова-Щедрина "Господа Головлевы"). Возражая Розанову, Владимир Соловьев писал:
-- Что бы она бы ни значила с падением всяких пут, пока они не пали, идея свободы имеет очень определенное значение и предмет, - именно, она совпадает с потребностью того высвобождения из внешних пут, которое и сам Иудушка должен невольно признать желательным и радостным. Там, где нет никакого гнета и никаких пут, нет и вопроса о свободе; а там, где внешнее искусственное стеснение существует, там и свобода не есть отвлеченная "идея", а натуральная жизненная потребность. Но раз устремившись в свою сферу, т.е. в пустое место, Иудушка не скоро оттуда выйдет; ему непременно нужно поговорить об отрицательном характере свободы вообще. (...) Указывать на неощутимость прошедшего давления в ответ на вопрос о давлении настоящем, толковать о чьей-то вчерашней и вековой свободе, когда дело идет о тех, которые несвободны и сегодня, - вот подлинная Иудушкина манера. Его спрашивают, нужно ли выпустить на чистый воздух людей, задыхающихся в подвале, а он в ответ: что есть чистый воздух? это есть нечто пресное, безвкусное, хотя и не горькое; в нем нет положительного, что насыщало бы; чистым воздухом никого не накормишь; разве это то, что нужно человеку и т.д. - Этакий бесстыдный пустослов!
Любопытно, что и Вас. Розанов, и Влад. Соловьев ассоциируют свободу не столько с выходом из тюрьмы и возможностью идти куда угодно, сколько с освобождением от пут и возможностью дышать чистым воздухом. Правда, Влад. Соловьев образно представляет освобождение как выход из душного подвала, но примечательно, что мучение людей, находящихся в этом подвале, он в первую очередь видит не в невозможности идти куда угодно, а в том, что подвал душный и люди в нем задыхаются. Это хорошо согласуется с наблюдением А. Вежбицкой, в соответствии с которым русское слово свобода ассоциируется с возможностью дышать полной грудью [Wierzbicka 1997: 140--141]Ср. строку из стихотворения Варлама Шаламова: Наш спор о свободе, о праве дышать....
При этом мы видим, что для обоих философов ценность свободы носит по преимуществу отрицательный характер: она ценна не сама по себе, а постольку, поскольку причиняет страдание ее отсутствие, т.е. несвобода. При этом мы говорим о несвободе в тех случаях, когда существующие ограничения выходят за рамки того, что мы готовы признать нормативным. Особенно мучительна бывает несвобода, когда она сопряжена не с ограничениями возможности действовать по-своему, делать все, что заблагорассудится, а с принуждением к тем или иным действиям, особенно если эти действия противоречат совести субъекта. Многие ограничения и запреты человек может даже не замечать, если у него не возникло желание совершить запрещенное действие; но, если человек вынужден делать то, чего не хочет, это не может остаться незамеченным. Здесь релевантно другое определение свободы по Жуковскому: "Что есть свобода? Возможность произносить слово "нет" мысленно или вслух". Невозможность сказать "нет" тому, у кого человек находится в подчинении, и есть самое очевидное проявление несвободы.
Высокий ценностный статус слова свобода в русском языке хорошо виден по русской поэзии. Один из самых важных текстов в этом смысле - хрестоматийное пушкинское стихотворение "К Чаадаеву". Формулировка пока свободою горим из этого стихотворения известна практически каждому носителю русского языка. Не менее важно выражение Пушкина тайная свобода. Выражение тайная свобода, понятое в том смысле, что человек может быть внутренне свободен, несмотря на отсутствие внешней свободы, оказалось очень важным. Показательно, что Александр Блок его упоминает в своем знаменитом позднем стихотворении "Пушкинскому Дому".
Само слово свобода обладает мощным поэтическим потенциалом. Свобода воспевается во множестве русских стихотворений. Яркий пример - стихотворение Николая Огарева, которое так и называется "Свобода". Здесь интересно, что для автора высокой степенью суггестивности и огромной ценностью обладает само слово свобода. В последние годы это стихотворение обрело новую жизнь и часто поется на оппозиционных митингах (музыка Евгения Голубенко).
Довольно широко известна песня Юрия Шевчука (ДДТ) "Свобода". Сам автор говорил: "До 1990 года понятие "свобода" было для меня чем-то светлым, нежным, чистым, хорошим, а в 90-е приобрело трагический оттенок. И в песню это все вошло. Мне недавно сказали, что Солженицын как бы передал мне привет: он сказал, что еще никогда не слышал, чтобы это слово было так спето или вообще произнесено. Это, конечно, высокая оценка. Я был очень рад".
Если говорить о русском роке, то, кажется, еще более популярна песня Валерия Кипелова "Я свободен" (1997, слова Маргариты Пушкиной в соавторстве с Кипеловым)На эту песню мне указала И.Б. Левонтина.. В результате проведенного в 2015 году журналом "Русский репортер" социологического исследования текст песни занял 15-место в топ-100 самых популярных в России стихотворных строк, включающем, в числе прочего, русскую и мировую классику.
Слово свобода преимущественно употребляется в единственном числе, поскольку свобода воспринимается как нечто неделимое. Однако с некоторого момента получает распространение употребление слова свобода во множественном числе, когда оно начинает указывать на разные аспекты единой и неделимой свободы, как в примере из "Дневников" Ивана Бунина:
-- И вдруг слышу голос стоящего рядом со мной бородатого жандарма, который говорит кому-то в штатском, что выпущен манифест свободы слова, союзов и вообще всех "свобод".
Сюда же относится употребление слова свобода с ограничивающим прилагательным (гражданская свобода, личная свобода, политическая свобода) или несогласованным определением: свобода слова, свобода печати, свобода вероисповедания. Многообразие различных аспектов свободы заставляет задуматься о том, какие из них более всего важны. Можно процитировать замечание Солженицына, высказанное в предисловии к русскому изданию книги проф. Леонтовича "История либерализма в России". Солженицын специально отметил содержащееся в этой книге "предупреждение, что личная свобода никогда не может осуществляться без имущественной, - отчего и не могут никакие виды социализма дать свободу". В этом же предисловии говорится: "Изложение этой книги заставляет нас также задумываться: не преувеличиваем ли мы значения политической свободы сравнительно с гражданской?"
Когда речь заходит о различных свободах, отношение к ним может быть скептическое; "свободы" могут упоминаться как часть политической программы, но ни одна из этих "свобод", как правило, не воспринимается как основополагающая ценность. Характерно замечание А.Ф. Керенского - главного вождя и идеолога русской революции - в эпизоде из книги Вас. Вит. Шульгина "Дни":
-- "...по вашему мнению, что нужно? Что вас удовлетворило бы?" На изборож
денном лице Керенского промелькнуло вдруг веселое, почти мальчишеское выражение. "Что?.. Да в сущности немного... Важно одно: чтобы власть перешла в другие руки" (...) "Ну, а еще что надо?" - спросил я Керенского. "Ну, еще там, - он мальчишески, легкомысленно и весело махнул рукой, - свобод немножко. Ну там печати, собраний и прочее такое..."
Конечно, требование "свобод" входило в программу революционеров, но не препятствовало тому, чтобы при их упоминании легкомысленно махнуть рукою и дважды употребить "маркер несущественной детали" - частицу там (Шмелев 2007).
Скептическое отношение к "свободам" стало довольно распространенным. Приведем еще несколько цитат из "Национального корпуса русского языка" (НКРЯ):
-- Но впоследствии мы приобрели так много всякого рода свобод, что между ними совершенно незаметно проскользнула и свобода шалопайствовать. [Салтыков-Щедрин. Помпадуры и помпадурши (1863--1874)]
-- Много у нас говорят о свободах, но глашатаи отвлеченных свобод не хотят для крестьянина самой примитивной свободы, свободы труда, свободы почина. [Столыпин. Речь о праве крестьян выходить из общины, произнесенная в Государственном совете 15 марта 1910 года (1910)]
Такие "свободы" могут восприниматься как "вольности", или привилегии, но не гарантировать подлинную свободу личности. Ср. следующий пример из НКРЯ:
-- Средневековое общество знает множество "свобод", вольностей, то есть привилегий для лиц и корпораций, но ему совершенно незнакома свобода вообще, то есть свобода личности с ее последствиями. [Дживелегов. Начало итальянского Возрождения (1908)]
Отсюда возникает противопоставление этих частных "свобод" и "высшей свободы", как в известных строках из песни Булата Окуджавы "Прощание с Польшей":
-- Свобода - бить посуду? Не спать всю ночь - свобода? / Свобода - выбрать поезд и презирать коней?.. / Нас обделила с детства иронией природа... / Есть высшая свобода. И мы идем за ней.
Кроме того, возможно злоупотребление "свободами" или извращение понятия о них, и на это неоднократно указывали самые разные авторы (примеры из НКРЯ):
-- Так в нынешнее лукавое время разных свобод, неправильно данных, неправильно понятых, иные и убийство не считают за грех, и прелюбодейство, и грабительство... [Иоанн Кронштадтский. Дневники (1908)]
— ...законопроекты о "свободе" личности и прочих свободах так своеобразны, что скорее извращают самое понятие о свободах, чем его укрепляют. [Шин- гарев. Новая Дума и старые думы // Русская мысль, 1908]
Кроме того, после торжества революции некоторые авторы именно в требовании свобод (и "гражданских прав") увидели причину этого торжества, и это, конечно, не прибавляло симпатий к "свободам". Многим памятны строки Максимилиана Волошина:
— ...не надо ль / Кому земли, республик, да свобод, / Гражданских прав? И родину народ / Сам выволок на гноище, как падаль.
Такие "свободы", переходящие во вседозволенность и полное отсутствие каких-либо ограничений, приводят к тому, что через какое-то время устанавливается тирания, и от свободы как таковой ничего не остается, как это и случилось в России в 1917 г. и как об этом несколько раз писал Питирим Сорокин в эссе, вошедших в книгу "Заметки социолога":
-- Республика не исключает сильной власти. У нас же не было почти никакой. Снесены были всяческие ограничения свобод. Установлены были такие пределы личных прав человека и гражданина, каких не знала ни одна страна. Принудительная основа общественного порядка заменена была основой, покоящейся на доброй воле, на полной свободе говорить, действовать и поступать, как кому заблагорассудится. [Трагедия революции]
-- Массовые аресты, повальные обыски, исключения из службы, самосуды и насилия, надзор и шпионство, ограничения свобод и роспуски дум, запреты и суровые угрозы, закрытия обществ и общин, все это, вплоть до лишения "виновных" хлебных карточек, практикуется новыми "властителями" с неограниченной щедростью. [О чем говорит террор большевиков]
Впрочем, это, по-видимому, универсальная черта любой революции. Снова процитируем "Заметки социолога" Питирима Сорокина - на этот раз о Французской революции:
-- Французская революция начала с декларации прав, с полноты свобод и неотъемлемых прав гражданина, кончила консульской конституцией и такими законами о личных правах, которые эти свободы оставляли почти лишь на бумаге. [Возможна ли в России реакция?]
Иногда непосредственный переход от неограниченной свободы к "худшей из тираний" формулируется как следствие некоего общего закона, как в наблюдении Глеба Нержина - персонажа романа Солженицына "В круге первом":
-- Для математика в истории 17 года нет ничего неожиданного. Ведь тангенс при девяноста градусах, взмыв к бесконечности, тут же и рушится в пропасть минус бесконечности. Так и Россия, впервые взлетев к невиданной свободе, сейчас же и тут же оборвалась в худшую из тираний.
Итак, слово воля и его производные говорят об отсутствии привычных ограничений и каких бы то ни было норм и правил, тогда как слово свобода часто указывает на подчиненность нормам, правилам и ограничениям. Именно поэтому вольный перевод предполагает отсутствие ограничений, вытекающих из требования соответствия оригиналу, а свободное владение языком вовсе не предполагает игнорирования языковых норм и правил, а напротив указывает на то, что субъект следует этим нормам и правилам, и это не составляет для него трудна: правила его не стесняют. Вольная жизнь в лесу предполагает отсутствие ограничений со стороны общества и необходимости следовать каким-либо законам, а жизнь в свободных странах ориентирована как раз на неуклонное следование законам.