- Вы музыкант? - спросила она, чтоб вывести его из смущения.
В это время подошёл Штольц.
- Илья! Вот я сказал Ольге Сергеевне, что ты страстно любишь музыку, просил спеть что-нибудь… Casta diva.
- Зачем же ты наговариваешь на меня? - отвечал Обломов. - Я вовсе не страстно люблю музыку…
- Каков? - перебил Штольц. - Он как будто обиделся! Я рекомендую его как порядочного человека, а он спешит разочаровать на свой счёт!
- Я уклоняюсь только от роли любителя: это сомнительная, да и трудная роль!
- Какая же музыка вам больше нравится? - спросила Ольга.
- Трудно отвечать на этот вопрос! всякая! Иногда я с удовольствием слушаю сиплую шарманку, какой-нибудь мотив, который заронился мне в память, в другой раз уйду на половине оперы; там Мейербер зашевелит меня; даже песня с барки: смотря по настроению! Иногда и от Моцарта уши зажмёшь…
- Значит, вы истинно любите музыку.
- Спойте же что-нибудь, Ольга Сергеевна, - просил Штольц.
- А если мусьё Обломав теперь в таком настроении, что уши зажмёт? - сказала она, обращаясь к нему.
- Тут следует сказать какой-нибудь комплимент, - отвечал Обломов. - Я не умею, да если б и умел, так не решился бы…
- Отчего же?
- А если вы дурно поёте! - наивно заметил Обломов. - Мне бы потом стало так неловко…
- Как вчера с сухарями… - вдруг вырвалось у ней, и она сама покраснела и бог знает что дала бы, чтоб не сказать этого. - Простите - виновата!.. - сказала она.
Обломов никак не ожидал этого и потерялся.
- Это злое предательство! - сказал он вполголоса.
- Нет, разве маленькое мщение, и то, ей-богу, неумышленное, за то, что у вас не нашлось даже комплимента для меня.
- Может быть, найду, когда услышу.
- А вы хотите, чтоб я спела? - спросила она.
- Нет, это он хочет, - отвечал Обломов, указывая на Штольца.
- А вы?
Обломов покачал отрицательно головой:
- Я не могу хотеть, чего не знаю.
- Ты грубиян, Илья! - заметил Штольц. - Вот что значит залежаться дома и надевать чулки…
- Помилуй, Андрей, - живо перебил Обломов, не давая ему договорить, - мне ничего не стоит сказать: «Ах! я очень рад буду, счастлив, вы, конечно, отлично поёте… - продолжал он, обратясь к Ольге, - это мне доставит…» и т. д. Да разве это нужно?
- Но вы могли пожелать по крайней мере, чтоб я спела… хоть из любопытства.
- Не смею, - отвечал Обломов, - вы не актриса…
- Ну, я вам спою, - сказала она Штольцу.
- Илья, готовь комплимент.
Между тем наступил вечер. Засветили лампу, которая, как луна, сквозила в трельяже с плющом. Сумрак скрыл очертания лица и фигуры Ольги и набросил на неё как будто флёровое покрывало; лицо было в тени: слышался только мягкий, но сильный голос, с нервной дрожью чувства.
Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца; в одних выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других - радость, но в звуках этих таился уже зародыш грусти.
От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни…
Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слёзы, и ещё труднее было душить ему радостный, готовый вырваться из души крик. Давно не чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось, вся поднялась со дна души, готовая на подвиг.
Он в эту минуту уехал бы даже за границу, если б ему оставалось только сесть и поехать.
В заключение она запела Casta diva: все восторги, молнией несущиеся мысли в голове, трепет, как иглы, пробегающий по телу, - всё это уничтожило Обломова: он изнемог.
- Довольны вы мной сегодня? - вдруг спросила Ольга Штольца, перестав петь.
- Спросите Обломова, что он скажет? - сказал Штольц.
- Ах! - вырвалось у Обломова.
Он вдруг схватил было Ольгу за руку и тотчас же оставил и сильно смутился.
- Извините… - пробормотал он.
- Слышите? - сказал ей Штольц. - Скажи по совести, Илья: как давно с тобой не случалось этого?
- Это могло случиться сегодня утром, если мимо окон проходила сиплая шарманка… - вмешалась Ольга с добротой, так мягко, что вынула жало из сарказма.
Он с упрёком взглянул на неё.
- У него окна по сю пору не выставлены: не слыхать, что делается наруже, - прибавил Штольц.
Обломов с упрёком взглянул на Штольца.
Штольц взял руку Ольги…
- Не знаю, чему приписать, что вы сегодня пели, как никогда не пели, Ольга Сергеевна, по крайней мере я давно не слыхал. Вот мой комплимент! - сказал он, целуя каждый палец у неё.
Штольц уехал. Обломов тоже собрался, но Штольц и Ольга удержали его.
- У меня дело есть, - заметил Штольц, - а ты ведь пойдёшь лежать… ещё рано…
- Андрей! Андрей! - с мольбой в голосе проговорил Обломов. - Нет, я не могу остаться сегодня, я уеду! - прибавил он и уехал.
Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперёд по комнате; на заре ушёл из дома, ходил по Неве, по улицам, бог знает что чувствуя, о чём думая…
Чрез три дня он опять был там и вечером, когда прочие гости уселись за карты, очутился у рояля, вдвоём с Ольгой. У тётки разболелась голова; она сидела в кабинете и нюхала спирт.
- Хотите, я вам покажу коллекцию рисунков, которую Андрей Иваныч привёз мне из Одессы? - спросила Ольга. - Он вам не показывал?
- Вы, кажется, стараетесь по обязанности хозяйки занять меня? - спросил Обломов. - Напрасно!
- Отчего напрасно? Я хочу, чтоб вам не было скучно, чтоб вы были здесь как дома, чтоб вам было ловко, свободно, легко и чтоб не уехали… лежать.
«Она - злое, насмешливое создание!» - подумал Обломов, любуясь против воли каждым её движением.
- Вы хотите, чтоб мне было легко, свободно и не было скучно? - повторил он.
- Да, - отвечала она, глядя на него по-вчерашнему, но ещё с большим выражением любопытства и доброты.
- Для этого, во-первых, не глядите на меня так, как теперь, и как глядели намедни…
Любопытство в её глазах удвоилось.
- Вот именно от этого взгляда мне становится очень неловко… Где моя шляпа?..
- Отчего же неловко? - мягко спросила она, и взгляд её потерял выражение любопытства. Он стал только добр и ласков.
- Не знаю; только мне кажется, вы этим взглядом добываете из меня всё то, что не хочется, чтоб знали другие, особенно вы…
- Отчего же? Вы друг Андрея Иваныча, а он друг мне, следовательно…
- Следовательно, нет причины, чтоб вы знали про меня всё, что знает Андрей Иваныч, - договорил он.
- Причины нет, а есть возможность…
- Благодаря откровенности моего друга - плохая услуга с его стороны!..
- Разве у вас есть тайны? - спросила она. - Может быть, преступления? - прибавила она, смеясь и отодвигаясь от него.
- Может быть, - вздохнув, отвечал он.
- Да, это важное преступление, - сказала она робко и тихо, - надевать разные чулки.
Обломов схватил шляпу.
- Нет сил! - сказал он. - И вы хотите, чтоб мне было ловко! Я разлюблю Андрея… Он и это сказал вам?
- Он сегодня ужасно рассмешил меня этим, - прибавила Ольга, - он всё смешит. Простите, не буду, не буду, и глядеть постараюсь на вас иначе…
Она сделала лукаво-серьёзную мину.
- Всё это ещё во-первых, - продолжала она, - ну, я не гляжу по-вчерашнему, стало быть вам теперь свободно, легко. Следует: во-вторых что надо сделать, чтоб вы не соскучились?
Он глядел прямо в её серо-голубые, ласковые глаза.
- Вот вы сами смотрите на меня теперь как-то странно… - сказала она.
Он в самом деле смотрел на неё как будто не глазами, а мыслью, всей своей волей, как магнетизёр, но смотрел невольно, не имея силы не смотреть.
«Боже мой, какая она хорошенькая! Бывают же такие на свете! - думал он, глядя на неё почти испуганными глазами. - Эта белизна, эти глаза, где, как в пучине, темно и вместе блестит что-то… душа, должно быть! Улыбку можно читать, как книгу; за улыбкой эти зубы и вся голова… как она нежно покоится на плечах, точно зыблется, как цветок, дышит ароматом»…
«Да, я что-то добываю из неё, - думал он, - из неё что-то переходит в меня. У сердца, вот здесь, начинает будто кипеть и биться… Тут я чувствую что-то лишнее, чего, кажется, не было… Боже мой, какое счастье смотреть на неё! Даже дышать тяжело».
У него вихрем неслись эти мысли, и он всё смотрел на неё, как смотрят в бесконечную даль, в бездонную пропасть, с самозабвением, с негой.
- Да полноте, мсьё Обломов, теперь как вы сами смотрите на меня! - говорила она, застенчиво отворачивая голову, но любопытство превозмогало, и она не сводила глаз с его лица.
Он не слышал ничего.
Он в самом деле всё глядел и не слыхал её слов и молча поверял, что в нём делается; дотронулся до головы - там тоже что-то волнуется, несётся с быстротой. Он не успевает ловить мыслей: точно стая птиц, порхнули они, а у сердца, в левом боку, как будто болит.
- Не смотрите же на меня так странно, - сказала она, - мне тоже неловко… И вы, верно, хотите добыть что-нибудь из моей души…
- Что я могу добыть у вас? - машинально спросил он.
- У меня тоже есть планы, начатые и неконченные, - отвечала она.
Он очнулся от этого намёка на его неконченный план.
- Странно! - заметил он. - Вы злы, а взгляд у вас добрый. Недаром говорят, что женщинам верить нельзя: они лгут и с умыслом - языком, и без умысла - взглядом, улыбкой, румянцем, даже обмороками…
Она не дала усилиться впечатлению, тихо взяла у него шляпу и сама села на стул.
- Не стану, не стану, - живо повторила она. - Ах! простите, несносный язык! Но, ей-богу, это не насмешка! - почти пропела она, и в пении этой фразы задрожало чувство.
Обломов успокоился.
- Этот Андрей!.. - с упрёком произнёс он.
- Ну, во-вторых, скажите же, что делать, чтобы вы не соскучились? - спросила она.
- Спойте! - сказал он.
- Вот он, комплимент, которого я ждала! - радостно вспыхнув, перебила она. - Знаете ли, - с живостью продолжала потом, - если б вы не сказали третьего дня этого «ах» после моего пения, я бы, кажется, не уснула ночь, может быть плакала бы.
- Отчего? - с удивлением спросил Обломов.
Она задумалась.
- Сама не знаю, - сказала потом.
- Вы самолюбивы; это оттого.
- Да, конечно, оттого, - говорила она, задумываясь и перебирая одной рукой клавиши, - но ведь самолюбие везде есть, и много. Андрей Иваныч говорит, что это почти единственный двигатель, который управляет волей. Вот у вас, должно быть, нет его, оттого вы всё…
Она не договорила.
- Что? - спросил он.
- Нет, так, ничего, - замяла она. - Я люблю Андрея Иваныча, - продолжала она, - не за то только, что он смешит меня, иногда он говорит - я плачу, и не за то, что он любит меня, а, кажется, за то… что он любит меня больше других: видите, куда вкралось самолюбие!
- Вы любите Андрея? - спросил её Обломов и погрузил напряжённый, испытующии взгляд в её глаза.
- Да, конечно, если он любит меня больше других, я его и подавно, - отвечала она серьёзно.
Обломов глядел на неё молча; она ответила ему простым, молчаливым взглядом.
- Он любит Анну Васильевну тоже, и Зинаиду Михайловну, да всё не так, - продолжала она, - он с ними не станет сидеть два часа, не смешит их и не рассказывает ничего от души; он говорит о делах, о театре, о новостях, а со мной он говорит, как с сестрой… нет, как с дочерью, - поспешно прибавила она, - иногда даже бранит, если я не пойму чего-нибудь вдруг или не послушаюсь, не соглашусь с ним. А их не бранит, и я, кажется, за это ещё больше люблю его. Самолюбие! - прибавила она задумчиво, - но я не знаю, как оно сюда попало, в моё пение? Про него давно говорят мне много хорошего, а вы не хотели даже слушать меня, вас почти насильно заставили. И если б вы после этого ушли, не сказав мне ни слова, если б на лице у вас я не заметила ничего… я бы, кажется, захворала… да, точно, это самолюбие! - решительно заключила она.
- А вы разве заметили у меня что-нибудь на лице? - спросил он.
- Слёзы, хотя вы и скрывали их; это дурная черта у мужчин - стыдиться своего сердца. Это тоже самолюбие, только фальшивое. Лучше бы они постыдились иногда своего ума: он чаще ошибается. Даже Андрей Иваныч, и тот стыдлив сердцем. Я ему это говорила, и он согласился со мной. А вы?
- В чём не согласишься, глядя на вас! - сказал он.
- Ещё комплимент! Да какой…
Она затруднилась в слове.
- Пошлый! - договорил Обломов, не спуская с неё глаз.
Она улыбкой подтвердила значение слова.
- Вот я этого и боялся, когда не хотел просить вас петь… Что скажешь, слушая в первый раз? А сказать надо. Трудно быть умным и искренним в одно время, особенно в чувстве, под влиянием такого впечатления, как тогда…
- А я в самом деле пела тогда, как давно не пела, даже, кажется, никогда… Не просите меня петь, я не спою уже больше так… Постойте, ещё одно спою… - сказала она, и в ту же минуту лицо её будто вспыхнуло, глаза загорелись, она опустилась на стул, сильно взяла два-три аккорда и запела.
Боже мой, что слышалось в этом пении! Надежды, неясная боязнь гроз, самые грозы, порывы счастия - всё звучало, не в песне, а в её голосе.
Долго пела она, по временам оглядываясь к нему, детски спрашивая: «Довольно? Нет, вот ещё это», - и пела опять.
Щёки и уши рдели у неё от волнения; иногда на свежем лице её вдруг сверкала игра сердечных молний, вспыхивал луч такой зрелой страсти, как будто она сердцем переживала далёкую будущую пору жизни, и вдруг, опять потухал этот мгновенный луч, опять голос звучал свежо и серебристо.