- Так дайте сегодня; я завтра в город перееду.
- Завтра? - спросила она. - Отчего так скоро? Вас как будто гонит кто-нибудь.
- И так гонит.
- Кто же?
- Стыд… - прошептал он.
- Стыд! - повторила она машинально. «Вот теперь скажу ему: мсьё Обломов, я никак не ожидала…»
- Да, Ольга Сергеевна, - наконец пересилил он себя, - вы, я думаю, удивляетесь… сердитесь…
«Ну, пора… вот настоящая минута. - Сердце так и стучало у ней. - Не могу, боже мой!»
Он старался заглянуть ей в лицо, узнать, что она; но она нюхала ландыши и сирени и не знала сама, что она… что ей сказать, что сделать.
«Ах, Сонечка сейчас бы что-нибудь выдумала, а я такая глупая! ничего не умею… мучительно!» - думала она.
- Я совсем забыла… - сказала она.
- Поверьте мне, это было невольно… я не мог удержаться… - заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. - Если б гром загремел тогда, камень упал бы надо мной, я бы всё-таки сказал. Этого никакими силами удержать было нельзя… Ради бога, не подумайте, чтоб я хотел… Я сам через минуту бог знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово…
Она шла, потупя голову и нюхая цветы.
- Забудьте же это, - продолжал он, - забудьте, тем более что это неправда…
- Неправда? - вдруг повторила она, выпрямилась и выронила цветы.
Глаза её вдруг раскрылись широко и блеснули изумлением.
- Как неправда? - повторила она ещё.
- Да, ради бога, не сердитесь и забудьте. Уверяю вас, это только минутное увлечение… от музыки.
- Только от музыки!..
Она изменилась в лице: пропали два розовые пятнышка, и глаза потускли.
«Вот ничего и нет! Вот он взял назад неосторожное слово, и сердиться не нужно!.. Вот и хорошо… теперь покойно… Можно по-прежнему говорить, шутить…» - думала она и сильно рванула мимоходом ветку с дерева, оторвала губами один листок и потом тотчас же бросила и ветку и листок на дорожку.
- Вы не сердитесь? Забыли? - говорил Обломов, наклоняясь к ней.
- Да что такое? О чём вы просите? - с волнением, почти с досадой отвечала она, отворачиваясь от него. - Я всё забыла… я такая беспамятная!
Он замолчал и не знал, что делать. Он видел только внезапную досаду и не видал причины.
«Боже мой! - думала она. - Вот всё пришло в порядок; этой сцены как не бывало, слава богу! Что ж… Ах, боже мой! Что ж это такое? Ах, Сонечка, Сонечка! Какая ты счастливая!»
- Я домой пойду, - вдруг сказала она, ускоряя шаги и поворачивая в другую аллею.
У ней в горле стояли слёзы. Она боялась заплакать.
- Не туда, здесь ближе, - заметил Обломов. «Дурак, - сказал он сам себе уныло, - нужно было объясняться! Теперь пуще разобидел. Не надо было напоминать: оно бы так и прошло, само бы забылось. Теперь, нечего делать, надо выпросить прощение».
«Мне, должно быть, оттого стало досадно, - думала она, - что я не успела сказать ему: мсьё Обломов, я никак не ожидала, чтобы вы позволили… Он предупредил меня… „Неправда“! Скажите пожалуйста, он ещё лгал! Да как он смел?»
- Точно ли вы забыли? - спросил он тихо.
- Забыла, всё забыла! - скоро проговорила она, торопясь идти домой.
- Дайте руку, в знак, что вы не сердитесь.
Она, не глядя на него, подала ему концы пальцев и, едва он коснулся их, тотчас же отдёрнула руку назад.
- Нет, не сердитесь! - сказал он со вздохом. - Как уверить мне вас, что это было увлечение, что я не позволил бы себе забыться?.. Нет, конечно, не стану больше слушать вашего пения…
- Никак не уверяйте: не надо мне ваших уверений… - с живостью сказала она. - Я и сама не стану петь!
- Хорошо, я замолчу, - сказал он, - только, ради бога, не уходите так, а то у меня на душе останется такой камень.
Она пошла тише и стала напряжённо прислушиваться к его словам.
- Если правда, что вы заплакали бы, не услыхав, как я ахнул от вашего пения, то теперь, если вы так уйдёте, не улыбнётесь, не подадите руки дружески, я… пожалейте, Ольга Сергеевна! Я буду нездоров, у меня колени дрожат, я насилу стою…
- Отчего? - вдруг спросила она, взглянув на него.
- И сам не знаю, - сказал он, - стыд у меня прошёл теперь: мне не стыдно от моего слова… мне кажется, в нём…
Опять у него мурашки поползли по сердцу; опять что-то лишнее оказалось там; опять её ласковый и любопытный взгляд стал жечь его. Она так грациозно оборотилась к нему, с таким беспокойством ждала ответа.
- Что в нём? - нетерпеливо спросила она.
- Нет, боюсь сказать: вы опять рассердитесь.
- Говорите! - сказала она повелительно.
Он молчал.
- Мне опять плакать хочется, глядя на вас… Видите, у меня нет самолюбия, я не стыжусь сердца…
- Отчего же плакать? - спросила она, и на щеках появились два розовые пятна.
- Мне всё слышится ваш голос… я опять чувствую…
- Что? - сказала она, и слёзы отхлынули от груди; она ждала напряжённо.
Они подошли к крыльцу.
- Чувствую… - торопился досказать Обломов и остановился.
Она медленно, как будто с трудом, всходила по ступеням.
- Ту же музыку… то же… волнение… то же… чув… простите, простите - ей-богу, не могу сладить с собой…
- M-r Обломов… - строго начала она, потом вдруг лицо её озарилось лучом улыбки, - я не сержусь, прощаю, - прибавила она мягко, - только вперёд…
Она, не оборачиваясь, протянула ему назад руку; он схватил её, поцеловал в ладонь; она тихо сжала его губы и мгновенно порхнула в стеклянную дверь, а он остался как вкопанный.
Долго он глядел ей вслед большими глазами, с разинутым ртом, долго поводил взглядом по кустам…
Прошли чужие, пролетела птица. Баба мимоходом спросила, не надо ли ему ягод - столбняк продолжался.
Он опять пошёл тихонько по той же аллее и до половины её дошёл тихо, набрёл на ландыши, которые уронила Ольга, на ветку сирени, которую она сорвала и с досадой бросила.
«Отчего это она?» - стал он соображать, припоминать…
- Дурак, дурак! - вдруг вслух сказал он, хватая ландыши, ветку, и почти бегом бросился по аллее. - Я прощенья просил, а она… ах, ужель?.. Какая мысль!
Счастливый, сияющий, точно «с месяцем во лбу», по выражению няньки, пришёл он домой, сел в угол дивана и быстро начертил по пыли на столе крупными буквами: «Ольга».
- Ах, какая пыль! - очнувшись от восторга, заметил он. - Захар! Захар! - долго кричал он, потому что Захар сидел с кучерами у ворот, обращённых в переулок.
- Поди ты! - грозным шёпотом говорила Анисья, дёргая его за рукав. - Барин давно зовёт тебя.
- Посмотри, Захар, что это такое? - сказал Илья Ильич, но мягко, с добротой: он сердиться был не в состоянии теперь. - Ты и здесь хочешь такой же беспорядок завести: пыль, паутину? Нет; извини, я не позволю! И так Ольга Сергеевна мне проходу не даёт: «Вы любите, говорит, сор».
- Да, им хорошо говорить: у них пятеро людей, - заметил Захар, поворачиваясь к двери.
- Куда ты? Возьми да смети: здесь сесть нельзя, ни облокотиться… Ведь это гадость, это… обломовщина!
Захар надулся и стороной посмотрел на барина.
«Вона! - подумал он, - ещё выдумал какое-то жалкое слово! А знакомое!»
- Ну, мети же, что стоишь? - сказал Обломов.
- Чего мести? Я мёл сегодня! - упрямо отвечал Захар.
- А откуда ж пыль, если мёл? Смотри, вон, вон! Чтоб не было! Сейчас смести!
- Я мёл, - твердил Захар, - не по десяти же раз мести! А пыль с улицы набирается… здесь поле, дача; пыли много на улице.
- Да ты, Захар Трофимыч, - начала Анисья, вдруг выглянув из другой комнаты, - напрасно сначала метёшь пол, а потом со столов сметаешь: пыль-то опять и насядет… Ты бы прежде…
- Ты что тут пришла указывать? - яростно захрипел Захар. - Иди к своему месту!
- Где же это видано - сначала пол мести, а потом со столов убирать?.. Барин оттого и гневается…
- Ну, ну, ну! - закричал он, замахиваясь на неё локтем в грудь.
Она усмехнулась и спряталась. Обломов махнул и ему рукой, чтоб он шёл вон. Он прилёг на шитую подушку головой, приложил руку к сердцу и стал прислушиваться, как оно стучит.
«Ведь это вредно, - сказал он про себя. - Что делать? Если с доктором посоветоваться, он, пожалуй, в Абиссинию пошлёт!»
Пока Захар и Анисья не были женаты, каждый из них занимался своею частью и не входил в чужую, то есть Анисья знала рынок и кухню и участвовала в убирании комнат только раз в год, когда мыли полы.
Но после свадьбы доступ в барские покои ей сделался свободнее. Она помогала Захару, и в комнатах стало чище, и вообще некоторые обязанности мужа она взяла на себя, частью добровольно, частью потому, что Захар деспотически возложил их на неё.
- На вот, выколоти-ко ковёр, - хрипел он повелительно, или: - Ты бы перебрала вон, что там в углу навалено, да лишнее вынесла бы в кухню, - говорил он.
Так блаженствовал он с месяц: в комнатах чисто, барин не ворчит, «жалких слов» не говорит, и он, Захар, ничего не делает. Но это блаженство миновалось - и вот по какой причине.
Лишь только они с Анисьей принялись хозяйничать в барских комнатах вместе, Захар что ни сделает, окажется глупостью. Каждый шаг его - всё не то и не так. Пятьдесят пять лет ходил он на белом свете с уверенностью, что всё, что он ни делает, иначе и лучше сделано быть не может.
И вдруг теперь в две недели Анисья доказала ему, что он - хоть брось, и притом она делает это с такой обидной снисходительностью, так тихо, как делают только с детьми или с совершенными дураками, да ещё усмехается, глядя на него.
- Ты, Захар Трофимыч, - ласково говорила она, - напрасно прежде закрываешь трубу, а потом форточки отворяешь: опять настудишь комнаты.
- А как же по-твоему? - с грубостью мужа спросил он, - когда же отворять?
- А когда затопишь: воздух и вытянет, а потом нагреется опять, - отвечала она тихо.
- Экая дура! - говорил он. - Двадцать лет я делал так, а для тебя менять стану…
На полке шкафа лежали у него вместе чай, сахар, лимон, серебро, тут же вакса, щётки и мыло.
Однажды он пришёл и вдруг видит, что мыло лежит на умывальном столике, щётки и вакса в кухне на окне, а чай и сахар в особом ящике комода.
- Это ты что у меня тут всё будоражишь по-своему - а? - грозно спросил он. - Я нарочно сложил всё в один угол, чтоб под рукой было, а ты разбросала всё по разным местам?
- А чтоб чай не пахнул мылом, - кротко заметила она.
В другой раз она указала ему две-три дыры на барском платье от моли и сказала, что в неделю раз надо непременно встряхнуть и почистить платье.
- Дай я выколочу веничком, - ласково заключила она.
Он вырвал у ней веничек и фрак, который было она взяла, и положил на прежнее место.
Когда ещё он однажды, по обыкновению, стал пенять, на барина, что тот бранит его понапрасну за тараканов, что «не он выдумал их», Анисья молча выбрала с полки куски и завалявшиеся с незапамятных времён крошки чёрного хлеба, вымела и вымыла шкафы, посуду - и тараканы почти совсем исчезли.
Захар всё ещё не понимал хорошенько, в чём дело, и приписывал это только её усердию. Но когда однажды он понёс поднос с чашками и стаканами, разбил два стакана и начал, по обыкновению, ругаться и хотел бросить на пол и весь поднос, она взяла поднос у него из рук, поставила другие стаканы, ещё сахарницу, хлеб, и так уставила всё, что ни одна чашка не шевельнулась, и потом показала ему, как взять поднос одной рукой, как плотно придержать другой, потом два раза прошла по комнате, вертя подносом направо и налево, и ни одна ложечка не пошевелилась на нём, Захару вдруг ясно стало, что Анисья умнее его!
Он вырвал у ней поднос, разронял стаканы и уже с тех пор не мог простить ей этого.
- Вот видишь, как надо! - ещё прибавила она тихо.
Он взглянул на неё с тупым высокомерием, а она усмехается.
- Ах ты, баба, солдатка этакая, хочешь ты умничать! Да разве у нас в Обломовке такой дом был? На мне всё держалось одном: одних лакеев, с мальчишками, пятнадцать человек! А вашей братьи, бабья, так и поимённо-то не знаешь… А ты тут… Ах, ты!..
- Я ведь доброго хочу… - начала было она.
- Ну, ну, ну! - хрипел он, делая угрожающий жест локтем в грудь. - Пошла отсюда, из барских комнат, на кухню… знай своё бабье дело!
Она усмехнулась и пошла, он мрачно, стороной глядел ей вслед.
Гордость его страдала, и он мрачно обращался с женой. Когда же, однако, случилось, что Илья Ильич спрашивал какую-нибудь вещь, а вещи не оказывалось или она оказывалась разбитою, и вообще, когда случался беспорядок в доме и над головой Захара собиралась гроза, сопровождаемая «жалкими словами», Захар мигал Анисье, кивал головой на кабинет барина и, указывая туда большим пальцем, повелительным шёпотом говорил; «Поди ты к барину: что ему там нужно?»
Анисья входила, и гроза всегда разрешалась простым объяснением. И сам Захар, чуть начинали проскакивать в речи Обломова «жалкие слова», предлагал ему позвать Анисью.
Таким образом, опять всё заглохло бы в комнатах Обломова, если б не Анисья: она уже причислила себя к дому Обломова, бессознательно разделила неразрываемую жизнь своего мужа с жизнью, домом и особой Ильи Ильича, и её женский глаз и заботливая рука бодрствовали в запущенных покоях.
Захар только отвернётся куда-нибудь, Анисья смахнёт пыль со столов, с диванов, откроет форточку, поправит шторы, приберёт к месту кинутые посреди комнаты сапоги, повешенные на парадных креслах панталоны, переберёт все платья, даже бумаги, карандаши, ножичек, перья на столе - всё положит в порядке; взобьёт измятую постель, поправит подушки - и всё в три приёма; потом окинет ещё беглым взглядом всю комнату, подвинет какой-нибудь стул, задвинет полуотворённый ящик комода, стащит салфетку со стола и быстро скользнёт в кухню, заслыша скрипучие сапоги Захара.