- Захар! - крикнул он утром.
- Если от Ильинских придёт человек за мной, скажи, что меня дома нет, в город уехал.
- Слушаю.
«Да… нет, я лучше напишу к ней, - сказал он сам себе, - а то дико покажется ей, что я вдруг пропал. Объяснение необходимо».
Он сел к столу и начал писать быстро, с жаром, с лихорадочной поспешностью, не так, как в начале мая писал к домовому хозяину. Ни разу не произошло близкой и неприятной встречи двух которых и двух что.
«Вам странно, Ольга Сергеевна (писал он), вместо меня самого получить это письмо, когда мы так часто видимся. Прочитайте до конца, и вы увидите, что мне иначе поступить нельзя. Надо было бы начать с этого письма: тогда мы оба избавились бы многих упрёков совести впереди; но и теперь не поздно. Мы полюбили друг друга так внезапно, так быстро, как будто оба вдруг сделались больны, и это мне мешало очнуться ранее. Притом, глядя на вас, слушая вас по целым часам, кто бы добровольно захотел принимать на себя тяжёлую обязанность отрезвляться от очарования? Где напасёшься на каждый миг оглядки и силы воли, чтоб остановиться у всякой покатости и не увлечься по её склону? И я всякий день думал: „Дальше не увлекусь, я остановлюсь: от меня зависит“ - и увлёкся, и теперь настаёт борьба, в которой требую вашей помощи. Я только сегодня, в эту ночь, понял, как быстро скользят ноги мои: вчера только удалось мне заглянуть поглубже в пропасть, куда я падаю, и я решился остановиться.
Я говорю только о себе - не из эгоизма, а потому, что, когда я буду лежать на дне этой пропасти, вы все будете, как чистый ангел, летать высоко, и не знаю, захотите ли бросить в неё взгляд. Послушайте, без всяких намёков, скажу прямо и просто: вы меня не любите и не можете любить. Послушайтесь моей опытности и поверьте безусловно. Ведь моё сердце начало биться давно: положим, билось фальшиво, невпопад, но это самое научило меня различать его правильное биение от случайного. Вам нельзя, а мне можно и должно знать, где истина, где заблуждение, и на мне лежит обязанность предостеречь того, кто ещё не успел узнать этого. И вот я предостерегаю вас: вы в заблуждении, оглянитесь!
Пока между нами любовь появилась в виде лёгкого, улыбающегося видения, пока она звучала в Casta diva, носилась в запахе сиреневой ветки, в невысказанном участии, в стыдливом взгляде, я не доверял ей, принимая её за игру воображения и шёпот самолюбия. Но шалости прошли; я стал болен любовью, почувствовал симптомы страсти; вы стали задумчивы, серьёзны; отдали мне ваши досуги; у вас заговорили нервы; вы начали волноваться, и тогда, то есть теперь только, я испугался и почувствовал, что на меня падает обязанность остановиться и сказать, что это такое.
Я сказал вам, что люблю вас, вы ответили тем же - слышите ли, какой диссонанс звучит в этом? Не слышите? Так услышите позже, когда я уже буду в бездне. Посмотрите на меня, вдумайтесь в моё существование: можно ли вам любить меня, любите ли вы меня? „Люблю, люблю, люблю!“ - сказали вы вчера. „Нет, нет, нет!“ - твёрдо отвечаю я.
Вы не любите меня, но вы не лжёте - спешу прибавить, - не обманываете меня; вы не можете сказать да, когда в вас говорит нет. Я только хочу доказать вам, что ваше настоящее люблю не есть настоящая любовь, а будущая; это только бессознательная потребность любить, которая, за недостатком настоящей пищи, за отсутствием огня, горит фальшивым, негреющим светом, высказывается иногда у женщин в ласках к ребёнку, к другой женщине, даже просто в слезах или в истерических припадках. Мне с самого начала следовало бы строго сказать вам: „Вы ошиблись, перед вами не тот, кого вы ждали, о ком мечтали. Погодите, он придёт, и тогда вы очнётесь; вам будет досадно и стыдно за свою ошибку, а мне эта досада и стыд сделают боль“, - вот что следовало бы мне сказать вам, если б я от природы был попрозорливее умом и пободрее душой, если б, наконец, был искреннее… Я и говорил, но, помните, как: с боязнью, чтоб вы не поверили, чтоб этого не случилось; я вперёд говорил всё, что могут потом сказать другие, чтоб приготовить вас не слушать и не верить, а сам торопился видеться с вами и думал: „Когда-то ещё другой придёт, я пока счастлив“. Вот она, логика увлечения и страстей.
Теперь уже я думаю иначе. А что будет, когда я привяжусь к ней, когда видеться - сделается не роскошью жизни, а необходимостью, когда любовь вопьётся в сердце (недаром я чувствую там отверделость)? Как оторваться тогда? Переживёшь ли эту боль? Худо будет мне. Я и теперь без ужаса не могу подумать об этом. Если б вы были опытнее, старше, тогда бы я благословил своё счастье и подал вам руку навсегда. А то…
Зачем же я пишу? Зачем не пришёл прямо сказать сам, что желание видеться с вами растёт с каждым днём, а видеться не следует? Сказать это вам в лицо - достанет ли духу, сами посудите! Иногда я и хочу сказать что-то похожее на это, а говорю совсем другое. Может быть, на лице вашем выразилась бы печаль (если правда, что вам нескучно было со мной), или вы, не поняв моих добрых намерений, оскорбились бы: ни того, ни другого я не перенесу, заговорю опять не то, и честные намерения разлетятся в прах и кончатся уговором видеться на другой день. Теперь, без вас, совсем не то: ваших кротких глаз, доброго, хорошенького личика нет передо мной; бумага терпит и молчит, и я пишу покойно (лгу): мы не увидимся больше (не лгу).
Другой бы прибавил: пишу и обливаюсь слезами, но я не рисуюсь перед вами, не драпируюсь в свою печаль, потому что не хочу усиливать боль, растравлять сожаление, грусть. Вся эта драпировка скрывает обыкновенно умысел глубже пустить корни на почве чувства, а я хочу истребить и в вас и в себе семена его. Да и плакать пристало или соблазнителям, которые ищут уловить фразами неосторожное самолюбие женщин, или томным мечтателям. Я говорю это, прощаясь, как прощаются с добрым другом, отпуская его в далёкий путь. Недели чрез три, чрез месяц было бы поздно, трудно: любовь делает неимоверные успехи, это душевный антонов огонь. И теперь я уже ни на что не похож, не считаю часы и минуты, не знаю восхождения и захождения солнца, а считаю: видел - не видел, увижу - не увижу, приходила - не пришла, придёт… Всё это к лицу молодости, которая легко переносит и приятные и неприятные волнения; а мне к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне; а с бурями я не управлюсь.
Многие бы удивились моему поступку: отчего бежит? скажут; другие будут смеяться надо мной: пожалуй, я и на то решаюсь. Уж если я решаюсь не видаться с вами, значит на всё решаюсь.
В своей глубокой тоске немного утешаюсь тем, что этот коротенький эпизод нашей жизни мне оставит навсегда такое чистое, благоуханное воспоминание, что одного его довольно будет, чтоб не погрузиться в прежний сон души, а вам, не принеся вреда, послужит руководством в будущей, нормальной любви. Прощайте, ангел, улетайте скорее, как испуганная птичка улетает с ветки, где села ошибкой, так же легко, бодро и весело, как она, с той ветки, на которую сели невзначай!»
Обломов с одушевлением писал: перо летало по страницам. Глаза сияли, щёки горели. Письмо вышло длинно, - как все любовные письма: любовники страх как болтливы.
«Странно! Мне уж не скучно, не тяжело! - думал он. - Я почти счастлив… Отчего это? Должно быть, оттого, что я сбыл груз души в письмо».
Он перечитал письмо, сложил и запечатал.
- Захар! - сказал он. - Когда придёт человек, отдай ему это письмо к барышне.
- Слушаю, - сказал Захар.
Обломову в самом деле стало почти весело. Он сел с ногами на диван и даже спросил: нет ли чего позавтракать. Съел два яйца и закурил сигару. И сердце и голова у него были наполнены; он жил. Он представлял себе, как Ольга получит письмо, как изумится, какое сделает лицо, когда прочтёт. Что будет потом?..
Он наслаждался перспективой этого дня, новостью положения… Он с замиранием сердца прислушивался к стуку двери, не приходил ли человек, не читает ли уже Ольга письмо… Нет, в передней тихо.
«Что ж бы это значило? - с беспокойством думал он. - Никого не было: как же так?»
Тайный голос тут же шептал ему: «Отчего ты беспокоишься? Ведь тебе это и нужно, чтоб не было, чтоб разорвать сношения?» Но он заглушал этот голос.
Чрез полчаса он докликался Захара со двора, где тот сидел с кучером.
- Не было никого? - спросил он. - Не приходили?
- Нет, приходили, - отвечал Захар.
- Что ж ты?
- Сказал, что вас нет: в город, дескать, уехали.
Обломов вытаращил на него глаза.
- Зачем же ты это сказал? - спросил он. - Я что тебе велел, когда человек придёт?
- Да не человек приходил, горничная, - с невозмутимым хладнокровием отозвался Захар.
- А письмо отдал?
- Никак нет: ведь вы сначала велели сказать, что дома нет, а потом отдать письмо. Вот, как придёт человек, так отдам.
- Нет, нет, ты… просто душегубец! Где письмо? Подай сюда! - сказал Обломов.
Захар принёс письмо, уже значительно запачканное.
- Ты руки мой, смотри! - злобно сказал Обломов, указывая на пятно.
- У меня руки чисты, - отозвался Захар, глядя в сторону.
- Анисья, Анисья! - закричал Обломов.
Анисья выставилась до половины из передней.
- Посмотри, что делает Захар? - пожаловался он ей. - На вот письмо и отдай его человеку или горничной, кто придёт от Ильинских, чтоб барышне отдали, слышишь?
- Слышу, батюшка. Пожалуйте, отдам.
Но только она вышла в переднюю, Захар вырвал у ней письмо.
- Ступай, ступай, - закричал он, - знай своё бабье дело!
Вскоре опять прибежала горничная. Захар стал отпирать ей дверь, а Анисья подошла было к ней, но Захар яростно взглянул на неё.
- Ты чего тут? - спросил он хрипло.
- Я пришла только послушать, как ты…
- Ну, ну, ну! - загремел он, замахиваясь на неё локтем. - Туда же!
Она усмехнулась и пошла, но из другой комнаты в щёлку, смотрела, то ли сделает Захар, что велел барин.
Илья Ильич, услышав шум, выскочил сам.
- Что ты, Катя? - спросил он.
- Барышня приказали спросить, куда вы уехали? А вы и не уехали, дома! Побегу сказать, - говорила она и побежала было.
- Я дома. Это вот всё врёт, - сказал Обломов. - На вот, отдай барышне письмо!
- Слушаю, отдам!
- Где барышня теперь?
- Они по деревне пошли, велели сказать, что если вы кончили книжку, так чтоб пожаловали в сад часу во втором.
Она ушла.
«Нет, не пойду… зачем раздражать чувство, когда всё должно быть кончено?..» - думал Обломов, направляясь в деревню.
Он издали видел, как Ольга шла по горе, как догнала её Катя и отдала письмо; видел, как Ольга на минуту остановилась, посмотрела на письмо, подумала, потом кивнула Кате и вошла в аллею парка.
Обломов пошёл в обход, мимо горы, с другого конца вошёл в ту же аллею и, дойдя до середины, сел в траве, между кустами, и ждал.
«Она пройдёт здесь, - думал он, - я только погляжу незаметно, что она, и удалюсь навсегда».
Он ждал с замирающим сердцем её шагов. Нет, тихо. Природа жила деятельною жизнью; вокруг кипела невидимая, мелкая работа, а всё, казалось, лежит в торжественном покое.
Между тем в траве всё двигалось, ползало, суетилось. Вон муравьи бегут в разные стороны так хлопотливо и суетливо, сталкиваются, разбегаются, торопятся, всё равно как посмотреть с высоты на какой-нибудь людской рынок: те же кучки, та же толкотня, так же гомозится народ.
Вот шмель жужжит около цветка и вползает в его чашечку; вот мухи кучей лепятся около выступившей капли сока на трещине липы; вот птица где-то в чаще давно всё повторяет один и тот же звук, может быть зовёт другую.
Вот две бабочки, вертясь друг около друга в воздухе, опрометью, как в вальсе, мчатся около древесных стволов. Трава сильно пахнет; из неё раздаётся неумолкаемый треск…
«Какая тут возня! - думал Обломов, вглядываясь в эту суету и вслушиваясь в мелкий шум природы. - А снаружи так всё тихо, покойно!..»
А шагов всё не слыхать. Наконец, вот… «Ох! - вздохнул Обломов, тихонько раздвигая ветви. - Она, она… Что это? плачет! Боже мой!»
Ольга шла тихо и утирала платком слёзы; но едва оботрёт, являются новые. Она стыдится, глотает их, хочет скрыть даже от деревьев и не может. Обломов не видал никогда слёз Ольги; он не ожидал их, и они будто обожгли его, но так, что ему от того было не горячо, а тепло.
Он быстро пошёл за ней.
- Ольга, Ольга! - нежно говорил он, следуя за ней.
Она вздрогнула, оглянулась, поглядела на него с удивлением, потом отвернулась и пошла дальше.
Он пошёл рядом с ней.
- Вы плачете? - сказал он.
У ней слёзы полились сильнее. Она уже не могла удержать их и прижала платок к лицу, разразилась рыданием и села на первую скамью.
- Что я наделал! - шептал он с ужасом, взяв её руку и стараясь оторвать от лица.
- Оставьте меня! - проговорила она. - Уйдите! Зачем вы здесь? Я знаю, что я не должна плакать: о чём? Вы правы: да, всё может случиться.
- Что делать, чтоб не было этих слёз? - спрашивал он, став перед ней на колени. - Говорите, приказывайте: я готов на всё…
- Вы сделали, чтоб были слёзы, а остановить их не в вашей власти… Вы не так сильны! Пустите! - говорила она, махая себе платком в лицо.
Он посмотрел на неё и мысленно читал себе проклятия.
- Несчастное письмо! - произнёс он с раскаянием.