- Чтоб поминутно жить этим: сегодня, всю ночь, завтра - до нового свидания… Я только тем и живу.
- Вот видите, вам нужно обновлять каждый день запас вашей нежности! Вот где разница между влюблённым и любящим. Я…
- Вы?.. - нетерпеливо ждал он.
- Я люблю иначе, - сказала она, опрокидываясь спиной на скамью и блуждая глазами в несущихся облаках. - Мне без вас скучно; расставаться с вами ненадолго - жаль, надолго - больно. Я однажды навсегда узнала, увидела и верю, что вы меня любите, - и счастлива, хоть не повторяйте мне никогда, что любите меня. Больше и лучше любить я не умею.
«Это слова… как будто Корделии!» - подумал Обломов, глядя на Ольгу страстно…
- Умрёте… вы, - с запинкой продолжала она, - я буду носить вечный траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую - роптать, проклинать не стану, а про себя пожелаю вам счастья… Для меня любовь эта - всё равно что… жизнь, а жизнь…
Она искала выражения.
- Что ж жизнь, по-вашему? - спросил Обломов.
- Жизнь - долг, обязанность, следовательно любовь - тоже долг: мне как будто бог послал её, - досказала она, подняв глаза к небу, - и велел любить.
- Корделия! - вслух произнёс Обломов. - И ей двадцать один год! Так вот что любовь, по-вашему! - прибавил он в раздумье.
- Да, и у меня, кажется, достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь…
«Кто ж внушил ей это! - думал Обломов, глядя на неё чуть не с благоговением. - Не путём же опыта, истязаний, огня и дыма дошла она до этого ясного и простого понимания жизни и любви».
- А есть радости живые, есть страсти? - заговорил он.
- Не знаю, - сказала она, - я не испытала и не понимаю, что это такое.
- О, как я понимаю теперь!
- Может быть, и я со временем испытаю, может быть, и у меня будут те же порывы, как у вас, так же буду глядеть при встрече на вас и не верить, точно ли вы передо мной… А это, должно быть, очень смешно! - весело прибавила она. - Какие вы глаза иногда делаете: я думаю, ma tante замечает.
- В чём же счастье у вас в любви, - спросил он, - если у вас нет тех живых радостей, какие испытываю я?..
- В чём? А вот в чём! - говорила она, указывая на него, на себя, на окружавшее их уединение. - Разве это не счастье, разве я жила когда-нибудь так? Прежде я не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно, не о чём: я всё думала, как бы остаться одной… А теперь… и молчать вдвоём весело!
Она повела глазами вокруг, по деревьям, по траве, потом остановила их на нём, улыбнулась и подала ему руку.
- Разве мне не будет больно ужо, когда вы будете уходить? - прибавила она. - Разве я не стану торопиться поскорей лечь спать, чтоб заснуть и не видать скучной ночи? Разве завтра не пошлю к вам утром. Разве…
С каждым «разве» лицо Обломова всё расцветало, взгляд наполнялся лучами.
- Да, да, - повторил он, - я тоже жду утра, и мне скучна ночь, и я завтра пошлю к вам не за делом, а чтоб только произнести лишний раз и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать, что они уж вас видели… Мы думаем, ждём, живём и надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убеждаюсь, что вы любите меня, как не любили ни отца, ни тётку, ни…
- Ни собачонку, - сказала она и засмеялась.
- Верьте же мне, - заключила она, - как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад, разве отнимут. Я это знаю, нужды нет, что я молода, но… Знаете ли, - сказала она с уверенностью в голосе, - в месяц, с тех пор, как знаю вас, я много передумала и испытала, как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу… Не сомневайтесь же…
- Не могу не сомневаться, - перебил он, - не требуйте этого. Теперь, при вас, я уверен во всём: ваш взгляд, голос, всё говорит. Вы смотрите на меня, как будто говорите: мне слов не надо, я умею читать ваши взгляды. Но когда вас нет, начинается такая мучительная игра в сомнения, в вопросы, и мне опять надо бежать к вам, опять взглянуть на вас, без этого я не верю. Что это?
- А я верю вам: отчего же? - спросила она.
- Ещё бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, заражённый страстью! В глазах моих вы видите, я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет; посмотрите на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления… хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу, любить - о, да тут с ума сойдёшь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю…», здесь начинается тревога…
Он указал на сердце.
- Люблю, люблю, люблю - вот вам на трое суток запаса! - сказала она, вставая со скамьи.
- Вы всё шутите, а мне-то каково! - вздохнув, заметил он, спускаясь с нею с горы.
Так разыгрывался между ними всё тот же мотив в разнообразных варьяциях. Свидания, разговоры - всё это была одна песнь, одни звуки, один свет, который горел ярко, и только преломлялись и дробились лучи его на розовые, на зелёные, на палевые и трепетали в окружавшей их атмосфере. Каждый день и час приносил новые звуки и лучи, но свет горел один, мотив звучал всё тот же.
И он, и она прислушивались к этим звукам, уловляли их и спешили выпевать, что каждый слышит, друг перед другом, не подозревая, что завтра зазвучат другие звуки, явятся иные лучи, и забывая на другой день, что вчера было пение другое.
Она одевала излияния сердца в те краски, какими горело её воображение в настоящий момент, и веровала, что они верны природе, и спешила в невинном и бессознательном кокетстве явиться в прекрасном уборе перед глазами своего друга.
Он веровал ещё больше в эти волшебные звуки, в обаятельный свет и спешил предстать перед ней во всеоружии страсти, показать ей весь блеск и всю силу огня, который пожирал его душу.
Они не лгали ни перед собой, ни друг другу: они выдавали то, что говорило сердце, а голос его проходил чрез воображение.
Обломову нужды, в сущности, не было, являлась ли Ольга Корделией и осталась ли бы верна этому образу или пошла бы новой тропой и преобразилась в другое видение, лишь бы она являлась в тех же красках и лучах, в каких она жила в его сердце, лишь бы ему было хорошо.
И Ольга не справлялась, поднимет ли страстный друг её перчатку, если б она бросила её в пасть ко льву, бросится ли для неё в бездну, лишь бы она видела симптомы этой страсти, лишь бы он оставался верен идеалу мужчины, и притом мужчины, просыпающегося чрез неё к жизни, лишь бы от луча её взгляда, от её улыбки горел огонь бодрости в нём и он не переставал бы видеть в ней цель жизни.
И поэтому в мелькнувшем образе Корделии, в огне страсти Обломова отразилось только одно мгновение, одно эфемерное дыхание любви, одно её утро, один прихотливый узор. А завтра, завтра блеснёт уже другое, может быть такое же прекрасное, но всё-таки другое…
Обломов был в том состоянии, когда человек только что проводил глазами закатившееся летнее солнце и наслаждается его румяными следами, не отрывая взгляда от зари, не оборачиваясь назад, откуда выходит ночь, думая только о возвращении на завтра тепла и света.
Он лежал на спине и наслаждался последними следами вчерашнего свидания. «Люблю, люблю, люблю», - дрожало ещё в его ушах лучше всякого пения Ольги; ещё на нём покоились последние лучи её глубокого взгляда. Он дочитывал в нём смысл, определял степень её любви и стал было забываться сном, как вдруг…
Завтра утром Обломов встал бледный и мрачный; на лице следы бессонницы; лоб весь в морщинах; в глазах нет огня, нет желаний. Гордость, весёлый, бодрый взгляд, умеренная, сознательная торопливость движений занятого человека - всё пропало.
Он вяло напился чаю, не тронул ни одной книги, не присел к столу, задумчиво закурил сигару и сел на диван. Прежде бы он лёг, но теперь отвык и его даже не тянуло к подушке; однакож он упёрся локтем в неё - признак, намекавший на прежние наклонности.
Он был мрачен, иногда вздыхал, вдруг пожимал плечами, качал с сокрушением головой.
В нём что-то сильно работает, но не любовь. Образ Ольги перед ним, но он носится будто в дали, в тумане; без лучей, как чужой ему; он смотрит на него болезненным взглядом и вздыхает.
«Живи, как бог велит, а не как хочется - правило мудрое, но…» И он задумался.
«Да, нельзя жить, как хочется, - это ясно, - начал говорить в нём какой-то угрюмый, строптивый голос, - впадёшь в хаос противоречий, которых не распутает один человеческий ум, как он ни глубок, как ни дерзок! Вчера пожелал, сегодня достигаешь желаемого страстно, до изнеможения, а послезавтра краснеешь, что пожелал, потом клянёшь жизнь, зачем исполнилось, - ведь вот что выходит от самостоятельного и дерзкого шагания в жизни, от своевольного хочу. Надо идти ощупью, на многое закрывать глаза и не бредить счастьем, не сметь роптать, что оно ускользнёт, - вот жизнь! Кто выдумал, что она - счастье, наслаждение? Безумцы!» «Жизнь есть жизнь, долг, - говорит Ольга, - обязанность, а обязанность бывает тяжела. Исполнив же долг…» Он вздохнул.
- Не увидимся с Ольгой… Боже мой! Ты открыл мне глаза и указал долг, - говорил он, глядя в небо, - где же взять силы? Расстаться! Ещё есть возможность теперь, хотя с болью, зато после не будешь клясть себя, зачем не расстался? А от неё сейчас придут, она хотела прислать… Она не ожидает…
Что за причина? Какой ветер вдруг подул на Обломова? Какие облака нанёс? И отчего он поднимает такое печальное иго? А, кажется, вчера ещё он глядел в душу Ольги и видел там светлый мир и светлую судьбу, прочитал свой и её гороскоп. Что же случилось?
Должно быть, он поужинал или полежал на спине, и поэтическое настроение уступило место каким-то ужасам.
Часто случается заснуть летом в тихий, безоблачный вечер, с мерцающими звёздами, и думать, как завтра будет хорошо поле при утренних светлых красках! Как весело углубиться в чащу леса и прятаться от жара!.. И вдруг просыпаешься от стука дождя, от серых печальных облаков; холодно, сыро…
Обломов с вечера, по обыкновению, прислушивался к биению своего сердца, потом ощупал его руками, поверил, увеличилась ли отверделость там, наконец углубился в анализ своего счастья и вдруг попал в каплю горечи и отравился.
Отрава подействовала сильно и быстро. Он пробежал мысленно всю свою жизнь: в сотый раз раскаяние и позднее сожаление о минувшем подступило к сердцу. Он представил себе, что б он был теперь, если б шёл бодро вперёд, как бы жил полнее и многостороннее, если б был деятелен, и перешёл к вопросу, что он теперь и как могла, как может полюбить его Ольга и за что?
«Не ошибка ли это?» - вдруг мелькнуло у него в уме, как молния, и молния эта попала в самое сердце и разбила его. Он застонал. «Ошибка! да… вот что!» - ворочалось у него в голове.
«Люблю, люблю, люблю», - раздалось вдруг опять в памяти, и сердце начинало согреваться, но вдруг опять похолодело. И это троекратное «люблю» Ольги - что это? Обман её глаз, лукавый шёпот ещё праздного сердца; не любовь, а только предчувствие любви!
Этот голос когда-нибудь раздастся, но так сильно зазвучит, таким грянет аккордом, что весь мир встрепенётся! Узнает и тётка и барон, и далеко раздастся гул от этого голоса! Не станет то чувство пробираться так тихо, как ручей, прячась в траве, с едва слышным журчаньем.
Она любит теперь, как вышивает по канве: тихо, лениво выходит узор, она ещё ленивее развёртывает его, любуется, потом положит и забудет. Да, это только приготовление к любви, опыт, а он - субъект, который подвернулся первый, немного сносный, для опыта, по случаю…
Ведь случай свёл и сблизил их. Она бы его не заметила: Штольц указал на него, заразил молодое, впечатлительное сердце своим участием, явилось сострадание к его положению, самолюбивая забота стряхнуть сон с ленивой души, потом оставить её.
- Вот оно что! - с ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. - Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце её ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только явится - и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернётся… ужасно! Я похищаю чужое! Я - вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! - Боже мой!
Он посмотрел в зеркало: бледен, жёлт, глаза тусклые. Он вспомнил тех молодых счастливцев, с подёрнутым влагой, задумчивым, но сильным и глубоким взглядом, как у неё, с трепещущей искрой в глазах, с уверенностью на победу в улыбке, с такой бодрой походкой, с звучным голосом. И он дождётся, когда один из них явится: она вспыхнет вдруг, взглянет на него, Обломова, и… захохочет!
Он опять поглядел в зеркало. «Этаких не любят!» - сказал он.
Потом лёг и припал лицом к подушке. «Прощай, Ольга, будь счастлива», - заключил он.