С хозяйкой он беседовал беспрестанно, лишь только завидит её локти в полуотворённую дверь. Он уже по движению локтей привык распознавать, что делает хозяйка: сеет, мелет или гладит.
Даже пробовал заговорить с бабушкой, да она не сможет никак докончить разговора: остановится на полуслове, упрёт кулаком в стену, согнётся и давай кашлять, точно трудную работу какую-нибудь исправляет, потом охнет - тем весь разговор и кончится.
Только братца одного не видит он совсем или видит, как мелькает большой пакет мимо окон, а самого его будто и не слыхать в доме. Даже когда Обломов нечаянно вошёл в комнату, где они обедают, сжавшись в тесную кучу, братец наскоро вытер пальцами губы и скрылся в свою светлицу.
Однажды, лишь только Обломов беззаботно проснулся утром и принялся за кофе, вдруг Захар донёс, что мосты наведены. У Обломова стукнуло сердце.
- А завтра воскресенье, - сказал он, - надо ехать к Ольге, целый день мужественно выносить значительные и любопытные взгляды посторонних, потом объявить ей, когда намерен говорить с тёткой. А он ещё всё на той же точке невозможности двинуться вперёд.
Ему живо представилось, как он объявлен женихом, как на другой, на третий день приедут разные дамы и мужчины, как он вдруг станет предметом любопытства, как дадут официальный обед, будут пить его здоровье. Потом… потом, по праву и обязанности жениха, он привезёт невесте подарок…
- Подарок! - с ужасом сказал он себе и расхохотался горьким смехом.
Подарок! А у него двести рублей в кармане! Если деньги и пришлют, так к рождеству, а может быть, и позже, когда продадут хлеб, а когда продадут, сколько его там и как велика сумма выручена будет - всё это должно объяснить письмо, а письма нет. Как же быть-то? Прощай, двухнедельное спокойствие!
Между этими заботами рисовалось ему прекрасное лицо Ольги, её пушистые, говорящие брови и эти умные серо-голубые глаза, и вся головка, и коса её, которую она спускала как-то низко на затылок, так что она продолжала и дополняла благородство всей её фигуры, начиная с головы до плеч и стана.
Но лишь только он затрепещет от любви, тотчас же, как камень, сваливается на него тяжёлая мысль: как быть, что делать, как приступить к вопросу о свадьбе, где взять денег, чем потом жить?..
«Подожду ещё; авось письмо придёт завтра или послезавтра». И он принимался рассчитывать, когда должно прийти в деревню его письмо, сколько времени может промедлить сосед и какой срок понадобится для присылки ответа.
«В эти три, много четыре дня должно прийти; подожду ехать к Ольге», - решил он, тем более что она едва ли знает, что мосты наведены…
- Катя, навели мосты? - проснувшись в то же утро, спросила Ольга у своей горничной.
И этот вопрос повторялся каждый день. Обломов не подозревал этого.
- Не знаю, барышня; нынче не видала ни кучера, ни дворника, а Никита не знает.
- Ты никогда не знаешь, что мне нужно! - с неудовольствием сказала Ольга, лёжа в постели и рассматривая цепочку на шее.
- Я сейчас узнаю, барышня. Я не смела отойти, думала, что вы проснётесь, а то бы давно сбегала. - И Катя исчезла из комнаты.
А Ольга отодвинула ящик столика и достала последнюю записку Обломова. «Болен, бедный, - заботливо думала она, - он там один, скучает… Ах, боже мой, скоро ли…»
Она не окончила мысли, а раскрасневшаяся Катя влетела в комнату.
- Наведены, наведены сегодня в ночь! - радостно сказала она и приняла быстро вскочившую с постели барышню на руки, накинула на неё блузу и пододвинула крошечные туфли. Ольга проворно отворила ящик, вынула что-то оттуда и опустила в руку Кате, а Катя поцеловала у ней руку. Всё это - прыжок с постели, опущенная монета в руку Кати и поцелуй барышниной руки - случилось в одну и ту же минуту. «Ах, завтра воскресенье: как это кстати! Он придёт!» - подумала Ольга и живо оделась, наскоро напилась чаю и поехала с тёткой в магазин.
- Поедемте, ma tante, завтра в Смольный, к обедне, - просила она.
Тётка прищурилась немного, подумала, потом сказала:
- Пожалуй; только какая даль, ma chere! Что это тебе вздумалось зимой!
А Ольге вздумалось только потому, что Обломов указал ей эту церковь с реки, и ей захотелось помолиться в ней… о нём, чтоб он был здоров, чтоб любил её, чтоб был счастлив ею, чтоб… эта нерешительность, неизвестность скорее кончилась… Бедная Ольга!
Настало и воскресенье. Ольга как-то искусно умела весь обед устроить по вкусу Обломова.
Она надела белое платье, скрыла под кружевами подаренный им браслет, причесалась, как он любит; накануне велела настроить фортепьяно и утром попробовала спеть Casta diva. И голос так звучен, как не был с дачи. Потом стала ждать.
Барон застал её в этом ожидании и сказал, что она опять похорошела, как летом, но что немного похудела.
- Отсутствие деревенского воздуха и маленький беспорядок в образе жизни заметно подействовали на вас, - сказал он. - Вам, милая Ольга Сергевна, нужен воздух полей и деревня.
Он несколько раз поцеловал ей руку, так что крашеные усы оставили даже маленькое пятнышко на пальцах.
- Да, деревня, - отвечала она задумчиво, но не ему, а так кому-то, на воздух.
- А propos о деревне, - прибавил он. - В будущем месяце дело ваше кончится, и в апреле вы можете ехать в своё имение. Оно невелико, но местоположение - чудо! Вы будете довольны. Какой дом! Сад! Там есть один павильон, на горе: вы его полюбите. Вид на реку… вы не помните, вы пяти лет были, когда папа? выехал оттуда и увёз вас.
- Ах, как я буду рада! - сказала она и задумалась.
«Теперь уж решено, - думала она, - мы поедем туда, но он узнает об этом не прежде, как…»
- В будущем месяце, барон? - живо спросила она. - Это верно?
- Как то, что вы прекрасны вообще, а сегодня в особенности, - сказал он и пошёл к тётке.
Ольга осталась на своём месте и замечталась о близком счастье, но она решилась не говорить Обломову об этой новости, о своих будущих планах.
Она хотела доследить до конца, как в его ленивой душе любовь совершит переворот, как окончательно спадёт с него гнёт, как он не устоит перед близким счастьем, получит благоприятный ответ из деревни и, сияющий, прибежит, прилетит и положит его к её ногам, как они оба, вперегонку, бросятся к тётке, и потом…
Потом вдруг она скажет ему, что и у неё есть деревня, сад, павильон, вид на реку и дом, совсем готовый для житья, как надо прежде поехать туда, потом в Обломовку.
«Нет, не хочу благоприятного ответа, - подумала она, - он загордится и не почувствует даже радости, что у меня есть своё имение, дом, сад… Нет, пусть он лучше придёт расстроенный неприятным письмом, что в деревне беспорядок, что надо ему побывать самому. Он поскачет сломя голову в Обломовку, наскоро сделает все нужные распоряжения, многое забудет, не сумеет, всё кое-как, и поскачет обратно, и вдруг узнает, что не надо было скакать - что есть дом, сад и павильон с видом, что есть где жить и без его Обломовки… Да, да, она ни за что не скажет ему, выдержит до конца; пусть он съездит туда, пусть пошевелится, оживёт - всё для неё, во имя будущего счастья! Или?, нет: зачем посылать его в деревню, расставаться? Нет, когда он в дорожном платье придёт к ней бледный, печальный, прощаться на месяц, она вдруг скажет ему, что не надо ехать до лета: тогда вместе поедут…»
Так мечтала она и побежала к барону и искусно предупредила его, чтоб он до времени об этой новости не говорил никому, решительно никому. Под этим никому она разумела одного Обломова.
- Да, да, зачем? - подтвердил он. - Разве мсьё Обломову только, если речь зайдёт…
Ольга выдержала себя и равнодушно сказала:
- Нет, и ему не говорите.
- Ваша воля, вы знаете, для меня закон… - прибавил барон любезно.
Она была не без лукавства. Если ей очень хотелось взглянуть на Обломова при свидетелях, она прежде взглянет попеременно на троих других, потом уж на него.
Сколько соображений - все для Обломова! Сколько раз загорались два пятна у ней на щеках! Сколько раз она тронет то тот, то другой клавиш, чтоб узнать, не слишком ли высоко настроено фортепиано, или переложит ноты с одного места на другое! И вдруг нет его! Что это значит?
Три, четыре часа - всё нет! В половине пятого красота её, расцветание начали пропадать: она стала заметно увядать и села за стол побледневшая.
А прочие ничего: никто и не замечает - все едят те блюда, которые готовились для него, разговаривают так весело, равнодушно.
После обеда, вечером - его нет, нет. До десяти часов она волновалась надеждой, страхом; в десять часов ушла к себе.
Сначала она обрушила мысленно на его голову всю жёлчь, накипевшую в сердце; не было едкого сарказма, горячего слова, какие только были в её лексиконе, которыми бы она мысленно не казнила его.
Потом вдруг как будто весь организм её наполнился огнём, потом льдом.
«Он болен; он один; он не может даже писать…» - сверкнуло у ней в голове.
Это убеждение овладело ею вполне и не дало ей уснуть всю ночь. Она лихорадочно вздремнула два часа, бредила ночью, но потом, утром встала хотя бледная, но такая покойная, решительная.
В понедельник утром хозяйка заглянула к Обломову в кабинет и сказала:
- Вас какая-то девушка спрашивает.
- Меня? Не может быть! - отвечал Обломов. Где она?
- Вот здесь: она ошиблась, на наше крыльцо пришла. Впустить?
Обломов не знал ещё, на что решиться, как перед ним очутилась Катя. Хозяйка ушла.
- Катя! - с изумлением сказал Обломов. - Как ты? - Что ты?
- Барышня здесь, - шёпотом отвечала она, - велели спросить…
Обломов изменился в лице.
- Ольга Сергеевна! - в ужасе шептал он. - Неправда. Катя, ты пошутила! Не мучь меня!
- Ей-богу, правда: в наёмной карете, в чайном магазине остановились, дожидаются, сюда хотят. Послали меня сказать, чтоб Захара выслали куда-нибудь. Они через полчаса будут.
- Я лучше сам пойду. Как можно ей сюда? - сказал Обломов.
- Не успеете: они, того и гляди, войдут; они думают, что вы нездоровы. Прощайте, я побегу: они одни, ждут меня…
И ушла.
Обломов с необычайной быстротой надел галстук, жилет, сапоги и кликнул Захара.
- Захар, ты недавно просился у меня в гости на ту сторону, в Гороховую, что ли, так вот, ступай теперь! - с лихорадочным волнением говорил Обломов.
- Не пойду, - решительно отвечал Захар.
- Нет, ты ступай! - настойчиво говорил Обломов.
- Что за гости в будни? Не пойду! - упрямо сказал Захар.
- Поди же, повеселись, не упрямься когда барин делает милость, отпускает тебя… ступай к приятелям!
- Ну их, приятелей-то!
- Разве тебе не хочется повидаться с ними?
- Мерзавцы все такие, что иной раз не глядел бы!
- Подь же, поди! - настойчиво твердил Обломов, и кровь у него бросилась в голову.
- Нет, сегодня целый день дома пробуду, а вот в воскресенье, пожалуй! - равнодушно отнекивался Захар.
- Теперь же, сейчас! - в волнении торопил его Обломов. - Ты должен…
- Да куда я пойду семь вёрст киселя есть? - отговаривался Захар.
- Ну, поди погуляй часа два: видишь, рожа-то у тебя какая заспанная - проветрись!
- Рожа как рожа: обыкновенно какая бывает у нашего брата! - сказал Захар, лениво глядя в окно.
«Ах ты, боже мой, сейчас явится!» - думал Обломов, отирая пот на лбу.
- Ну, пожалуйста, поди погуляй, тебя просят! На вот двугривенный: выпей пива с приятелем.
- Я лучше на крыльце побуду: а то куда я в мороз пойду? У ворот, пожалуй, посижу, это могу…
- Нет, дальше от ворот, - живо сказал Обломов, - в другую улицу ступай, вон туда, налево, к саду… на ту сторону.
«Что за диковина? - думал Захар. - Гулять гонит; этого не бывало».
- Я лучше в воскресенье, Илья Ильич…
- Уйдёшь ли ты? - сжав зубы, заговорил Обломов, напирая на Захара.
Захар скрылся, а Обломов позвал Анисью.
- Ступай на рынок, - сказал он ей, - и купи там к обеду…
- К обеду всё куплено; скоро будет готов… - заговорил было нос.
- Молчать и слушать! - крикнул Обломов, так что Анисья оробела.
- Купи… хоть спаржи… - договорил он, придумывая и не зная, за чем послать её.
- Какая теперь, батюшка, спаржа? Да и где здесь её найдёшь…
- Марш! - закричал он, и она убежала. - Беги что есть мочи туда, - кричал он ей вслед, - и не оглядывайся, а оттуда как можно тише иди, раньше двух часов и носа не показывай.
- Что это за диковина! - говорил Захар Анисье, столкнувшись с ней за воротами. - Гулять прогнал, двугривенный дал. Куда я пойду гулять?
- Барское дело, - заметила сметливая Анисья, - ты подь к Артемью, графскому кучеру, напой его чаем: он всё поит тебя, а я побегу на рынок.
- Что это за диковина, Артемий? - сказал Захар и ему. - Барин гулять прогнал и на пиво дал…
- Да не вздумал ли сам нализаться? - остроумно догадался Артемий. - Так и тебе дал, чтоб не завидно было. Пойдём!
Он мигнул Захару и махнул головой в какую-то улицу.
- Пойдём! - повторил Захар и тоже махнул головой в ту улицу.
- Экая диковина: гулять прогнал! - с усмешкой сипел он про себя.
Они ушли, а Анисья, добежав до первого перекрёстка, присела за плетень, в канаве, и ждала, что будет.
Обломов прислушивался и ждал: вот кто-то взялся за кольцо у калитки, и в то же мгновение раздался отчаянный лай и началось скаканье на цепи собаки.
- Проклятая собака! - проскрежетал зубами Обломов, схватил фуражку и бросился к калитке, отворил её и почти в объятиях донёс Ольгу до крыльца.