Она была одна. Катя ожидала её в карете, неподалёку от ворот.
- Ты здоров? Не лежишь? Что с тобой? - бегло опросила она, не снимая ни салопа; ни шляпки и оглядывая его с ног до головы, когда они вошли в кабинет.
- Теперь мне лучше, горло прошло… почти совсем, - сказал он, дотрогиваясь до горла и кашлянув слегка.
- Что ж ты не был вчера? - спросила она, глядя на него таким добывающим взглядом, что он не мог сказать ни слова.
- Как это ты решилась, Ольга, на такой поступок? - с ужасом заговорил он. - Ты знаешь ли, что ты делаешь…
- Об этом после! - перебила она нетерпеливо. - Я спрашиваю тебя: что значит, что тебя не видать?
Он молчал.
- Не ячмень ли сел? - спросила она.
Он молчал.
- Ты не был болен; у тебя не болело горло, - сказала она, сдвинув брови.
- Не был, - отвечал Обломов голосом школьника.
- Обманул меня! - Она с изумлением глядела на него. - Зачем?
- Я всё объясню тебе, Ольга, - оправдывался он, - важная причина заставала меня не быть две недели… я боялся…
- Чего? - спросила она, садясь и снимая шляпу и салоп.
Он взял то и другое и положил на диван.
- Толков, сплетней…
- А не боялся, что я не спала ночь, бог знает что передумала и чуть не слегла в постель? - сказала она, поводя по нём испытующим взглядом.
- Ты не знаешь, Ольга, что тут происходит у меня, - говорил он, показывая на сердце и голову, - я весь в тревоге, как в огне. Ты не знаешь, что случилось?
- Что ещё случилось? - спросила она холодно.
- Как далёко распространился слух о тебе и обо мне! Я не хотел тебя тревожить и боялся показаться на глаза.
Он рассказал ей всё, что слышал от Захара, от Анисьи, припомнил разговор франтов и заключил, сказав, что с тех пор он не спит, что он в каждом взгляде видит вопрос, или упрёк, или лукавые намёки на их свидания.
- Но ведь мы решили объявить на этой неделе ma tante, - возразила она, - тогда эти толки должны замолкнуть…
- Да; но мне не хотелось заговаривать с тёткой до нынешней недели, до получения письма. Я знаю, она не о любви моей спросит, а об имении, войдёт в подробности, а этого ничего я не могу объяснить, пока не получу ответа от поверенного.
Она вздохнула.
- Если б я не знала тебя, - в раздумье говорила она, - я бог знает что могла бы подумать. Боялся тревожить меня толками лакеев, а не боялся мне сделать тревогу! Я перестаю понимать тебя.
- Я думал, что болтовня их взволнует тебя. Катя, Марфа, Семён и этот дурак Никита бог знает что говорят…
- Я давно знаю, что они говорят, - равнодушно сказала она.
- Как - знаешь?
- Так. Катя и няня давно донесли мне об этом, спрашивали о тебе, поздравляли меня.
- Ужель поздравляли? - с ужасом спросил он. - Что ж ты?
- Ничего, поблагодарила; няне подарила платок, а она обещала сходить к Сергию пешком. Кате взялась выхлопотать отдать её замуж за кондитера: у ней есть свой роман…
Он смотрел на неё испуганными и изумлёнными глазами.
- Ты бываешь каждый день у нас: очень натурально, что люди толкуют об этом, - прибавила она, - они первые начинают говорить. С Сонечкой было то же; что же это так пугает тебя?
- Так вот откуда эти слухи? - сказал он протяжно.
- Разве они неосновательны? Ведь это правда?
- Правда! - ни вопросительно, ни отрицательно повторил Обломов. - Да, - прибавил он потом, - в самом деле, ты права: только я не хочу, чтоб они знали о наших свиданиях, оттого и боюсь…
- Ты боишься, дрожишь, как мальчик… Не понимаю! Разве ты крадёшь меня?
Ему было неловко; она внимательно глядела на него.
- Послушай, - сказала она, - тут есть какая-то ложь, что-то не то… Поди сюда и скажи всё, что у тебя на душе. Ты мог не быть день, два - пожалуй, неделю, из предосторожности, но всё бы ты предупредил меня, написал. Ты знаешь, я уж не дитя и меня не так легко смутить вздором. Что это всё значит?
Он задумался, потом поцеловал у ней руку и вздохнул.
- Вот что, Ольга, я думаю, - сказал он, - у меня всё это время так напугано воображение этими ужасами за тебя, так истерзан ум заботами, сердце наболело то от сбывающихся, то от пропадающих надежд, от ожиданий, что весь организм мой потрясён: он немеет, требует хоть временного успокоения…
- Отчего ж у меня не немеет, и я ищу успокоения только подле тебя?
- У тебя молодые, крепкие силы, и ты любишь ясно, покойно, а я… но ты знаешь, как я тебя люблю! - сказал он, сползая на пол и целуя её руки.
- Нет ещё, мало знаю, - ты так странен, что я теряюсь в соображениях; у меня гаснут ум и надежда… скоро мы перестанем понимать друг друга: тогда худо!
Они замолчали.
- Что же ты делал эти дни? - спросила она, в первый раз оглядывая глазами комнату. - У тебя нехорошо: какие низенькие комнаты! Окна маленькие, обои старые… Где ж ещё у тебя комнаты?
Он бросился показывать ей квартиру, чтоб замять вопрос о том, что он делал эти дни. Потом она села на диван, он поместился опять на ковре, у ног её.
- Что ж ты делал две недели? - допрашивала она.
- Читал, писал, думал о тебе.
- Прочёл мои книги? Что они? Я возьму их с собой.
Она взяла со стола книгу и посмотрела на развёрнутую страницу: страница запылилась.
- Ты не читал! - сказала она.
- Нет, - отвечал он.
Она посмотрела на измятые, шитые подушки, на беспорядок, на запылённые окна, на письменный стол, перебрала несколько покрытых пылью бумаг, пошевелила перо в сухой чернильнице и с изумлением поглядела на него.
- Что ж ты делал? - повторила она. - Ты не читал и не писал?
- Времени мало было, - начал он запинаясь, - утром встанешь, убирают комнаты, мешают, потом начнутся толки об обеде, тут хозяйские дети придут, просят задачу поверить, а там и обед. После обеда… когда читать?
- Ты спал после обеда, - сказала она так положительно, что после минутного колебания он тихо отвечал:
- Спал…
- Зачем же?
- Чтоб не замечать времени: тебя не было со мной, Ольга, и жизнь скучна, несносна без тебя.
Он остановился, а она строго глядела на него.
- Илья! - серьёзно заговорила она. - Помнишь, в парке, когда ты сказал, что в тебе загорелась жизнь, уверял, что я - цель твоей жизни, твой идеал, взял меня за руку и сказал, что она твоя, - помнишь, как я дала тебе согласие?
- Да разве это можно забыть? Разве это не перевернуло всю мою жизнь? Ты не видишь, как я счастлив?
- Нет, не вижу; ты обманул меня, - холодно сказала она, - ты опять опускаешься…
- Обманул! Не грех тебе? Богом клянусь, я кинулся бы сейчас в бездну!..
- Да, если б бездна была вот тут, под ногами, сию минуту, - перебила она, - а если б отложили на три дня, ты бы передумал, испугался, особенно если б Захар или Анисья стали болтать об этом… Это не любовь.
- Ты сомневаешься в моей любви? - горячо заговорил он. - Думаешь, что я медлю от боязни за себя, а не за тебя? Не оберегаю, как стеной, твоего имени, не бодрствую, как мать, чтоб не смел коснуться слух тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе, что если б ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за тебя, я бы с радостью умер! - со слезами досказал он.
- Этого ничего не нужно, никто не требует! Зачем мне твоя жизнь? Ты сделай, что надо. Это уловка лукавых людей предлагать жертвы, которых не нужно или нельзя приносить, чтоб не приносить нужных. Ты не лукав - я знаю, но…
- Ты не знаешь, сколько здоровья унесли у меня эти страсти и заботы! - продолжал он. - У меня нет другой мысли с тех пор, как я тебя знаю… Да, и теперь, повторю, ты моя цель, и только ты одна. Я сейчас умру, сойду с ума, если тебя не будет со мной! Я теперь дышу, смотрю, мыслю и чувствую тобой. Что ж ты удивляешься, что в те дни, когда не вижу тебя, я засыпаю и падаю? Мне всё противно, всё скучно; я машина: хожу, делаю и не замечаю, что делаю. Ты огонь и сила этой машины, - говорил он, становясь на колени и выпрямляясь.
Глаза заблистали у него, как бывало в парке. Опять гордость и сила воли засияли в них.
- Я сейчас готов идти, куда ты велишь, делать, что хочешь. Я чувствую, что живу, когда ты смотришь на меня, говоришь, поёшь…
Ольга с строгой задумчивостью слушала эти излияния страсти.
- Послушай, Илья, - сказала она, - я верю твоей любви и своей силе над тобой. Зачем же ты пугаешь меня своей нерешительностью, доводишь до сомнений? Я цель твоя, говоришь ты и идёшь к ней так робко, медленно; а тебе ещё далеко идти; ты должен стать выше меня. Я жду этого от тебя! Я видала счастливых людей, как они любят, - прибавила она со вздохом, - у них всё кипит, и покой их не похож на твой; они не опускают головы; глаза у них открыты; они едва спят, они действуют! А ты… нет, не похоже, чтоб любовь, чтоб я была твоей целью…
Она с сомнением покачала головой.
- Ты, ты!.. - говорил он, целуя опять у ней руки и волнуясь у ног её. - Одна ты! Боже мой, какое счастье! - твердил он, как в бреду. - И ты думаешь - возможно обмануть тебя, уснуть после такого пробуждения, не сделаться героем! Вы увидите, ты и Андрей, - продолжал он, озираясь вдохновенными глазами, - до какой высоты поднимает человека любовь такой женщины, как ты! Смотри, смотри на меня: не воскрес ли я, не живу ли в эту минуту? Пойдём отсюда! Вон! Вон! Я не могу ни минуты оставаться здесь; мне душно, гадко! - говорил он, с непритворным отвращением оглядываясь вокруг. - Дай мне дожить сегодня этим чувством… Ах, если б этот же огонь жёг меня, какой теперь жжёт, - и завтра и всегда! А то нет тебя - я гасну, падаю! Теперь я ожил, воскрес. Мне кажется, я… Ольга, Ольга! - Ты прекраснее всего в мире, ты первая женщина, ты… ты…
Он припал к её руке лицом и замер. Слова не шли более с языка. Он прижал руку к сердцу, чтоб унять волнение, устремил на Ольгу свой страстный, влажный взгляд и стал неподвижен.
«Нежен, нежен, нежен!» - мысленно твердила Ольга, но со вздохом, не как бывало в парке, и погрузилась в глубокую задумчивость.
- Мне пора! - очнувшись, сказала она ласково.
Он вдруг отрезвился.
- Ты здесь, боже мой! У меня? - говорил он, и вдохновенный взгляд заменился робким озираньем по сторонам. Горячая речь не шла больше с языка.
Он торопливо хватал шляпку и салоп и, в суматохе, хотел надеть салоп ей на голову.
Она засмеялась.
- Не бойся за меня, - успокоивала она, - ma tante уехала на целый день; дома только няня знает, что меня нет, да Катя. Проводи меня.
Она подала ему руку и без трепета, покойно, в гордом сознании своей невинности, перешла двор, при отчаянном скаканье на цепи и лае собаки, села в карету и уехала.
Из окон с хозяйской половины смотрели головы; из-за угла, за плетнём, выглянула из канавы голова Анисьи.
Когда карета заворотила в другую улицу, пришла Анисья и сказала, что она избегала весь рынок и спаржи не оказалось. Захар вернулся часа через три и проспал целые сутки.
Обломов долго ходил по комнате и не чувствовал под собой ног, не слыхал собственных шагов: он ходил как будто на четверть от полу.
Лишь только замолк скрип колёс кареты по снегу, увёзшей его жизнь, счастье, - беспокойство его прошло, голова и спина у него выпрямились, вдохновенное сияние воротилось на лицо, и глаза были влажны от счастья, от умиления. В организме разлилась какая-то теплота, свежесть, бодрость. И опять, как прежде, ему захотелось вдруг всюду, куда-нибудь далеко: и туда, к Штольцу, с Ольгой, и в деревню, на поля, в рощи, хотелось уединиться в своём кабинете и погрузиться в труд, и самому ехать на Рыбинскую пристань, и дорогу проводить и прочесть только что вышедшую новую книгу, о которой все говорят, и в оперу - сегодня…
Да, сегодня она у него, он у ней, потом в опере. Как полон день! Как легко дышится в этой жизни, в сфере Ольги, в лучах её девственного блеска, бодрых сил, молодого, но тонкого и глубокого, здравого ума! Он ходит, точно летает; его будто кто-то носит по комнате.
- Вперёд, вперёд! - говорит Ольга, - выше, выше, туда, к той черте, где сила нежности и грации теряет свои права и где начинается царство мужчины!
Как она ясно видит жизнь! Как читает в этой мудрёной книге свой путь и инстинктом угадывает и его дорогу! Обе жизни, как две реки, должны слиться: он её руководитель, вождь!
Она видит его силы, способности, знает, сколько он может, и покорно ждёт его владычества. Чудная Ольга! Невозмутимая, не робкая, простая, но решительная женщина, естественная, как сама жизнь!
- Какая, в самом деле, здесь гадость! - говорил он оглядываясь. - И этот ангел спустился в болото, освятил его своим присутствием!
Он с любовью смотрел на стул, где она сидела, и вдруг глаза его заблистали: на полу, около стула, он увидел крошечную перчатку.
- Залог! Её рука: это предзнаменование! О!.. - простонал он страстно, прижимая перчатку к губам.
Хозяйка выглянула из двери с предложением посмотреть полотно: принесли продавать, так не понадобится ли?
Но он сухо поблагодарил её, не подумал взглянуть на локти и извинился, что очень занят. Потом углубился в воспоминания лета, перебрал все подробности, вспомнил о всяком дереве, кусте, скамье, о каждом сказанном слове, и нашёл всё это милее, нежели как было в то время, когда он наслаждался этим.