Он решительно перестал владеть собой, пел, ласково заговаривал с Анисьей, шутил, что у неё нет детей, и обещал крестить, лишь только родится ребёнок. С Машей поднял такую возню, что хозяйка выглянула и прогнала Машу домой, чтоб не мешала жильцу «заниматься».
Остальной день поубавил сумасшествия. Ольга была весела, пела, и потом ещё пели в опере, потом он пил у них чай, и за чаем шёл такой задушевный, искренний разговор между ним, тёткой, бароном и Ольгой, что Обломов чувствовал себя совершенно членом этого маленького семейства. Полно жить одиноко: есть у него теперь угол; он крепко намотал свою жизнь; есть у него свет и тепло - как хорошо жить с этим!
Ночью он спал мало: всё дочитывал присланные Ольгой книги и прочитал полтора тома.
«Завтра письмо должно прийти из деревни», - думал он, и сердце у него билось… билось… Наконец-то!
На другой день Захар, убирая, комнату, нашёл на письменном столе маленькую перчатку, долго разглядывал её, усмехнулся, потом подал Обломову.
- Должно быть, Ильинская барышня забыла, - сказал он.
- Дьявол! - грянул Илья Ильич, вырывая у него перчатку из рук. - Врёшь! Какая Ильинская барышня! Это портниха приезжала из магазина рубашки примерять. Как ты смеешь выдумывать!
- Что за дьявол? Что я выдумываю? Вон, уж на хозяйской половине говорят.
- Что говорят? - спросил Обломов.
- Да что, слышь, Ильинская барышня с девушкой была…
- Боже мой! - с ужасом произнёс Обломов. - А почём они знают Ильинскую барышню? Ты же или Анисья разболтали…
Вдруг Анисья высунулась до половины из дверей передней.
- Как тебе не грех, Захар Трофимыч, пустяки молоть? Не слушайте его, батюшка, - сказала она, - никто и не говорил и не знает, Христом богом…
- Ну, ну, ну! - захрипел на неё Захар, замахиваясь локтем в грудь. - Туда же суёшься, где тебя не спрашивают.
Анисья скрылась. Обломов погрозил обоими кулаками Захару, потом быстро отворил дверь на хозяйскую половину, Агафья Матвеевна сидела на полу и перебирала рухлядь в старом сундуке; около неё лежали груды тряпок, ваты, старых платьев, пуговиц и отрезков мехов.
- Послушайте, - ласково, но с волнением заговорил Обломов, - мои люди болтают разный вздор; вы, ради бога, не верьте им.
- Я ничего не слыхала, - сказала хозяйка. - Что они болтают?
- Насчёт вчерашнего визита, - продолжал Обломов, - они говорят, будто приезжала какая-то барышня…
- Что нам за дело, кто к жильцам ездит? - сказала хозяйка.
- Да нет, вы, пожалуйста, не верьте: это совершенная клевета! Никакой барышни не было: приезжала просто портниха, которая рубашки шьёт. Примерять приезжала…
- А вы где заказали рубашки? Кто вам шьёт? - живо спросила хозяйка.
- Во французском магазине…
- Покажите, как принесут: у меня есть две девушки: так шьют, такую строчку делают, что никакой француженке не сделать. Я видела, они приносили показать, графу Метлинскому шьют: никто так не сошьёт. Куда ваши, вот эти, что на вас…
- Очень хорошо, я припомню. Вы только, ради бога, не подумайте, что это была барышня…
- Что за дело, кто к жильцу ходит? Хоть и барышня…
- Нет, нет! - опровергал Обломов. - Помилуйте, та барышня, про которую болтает Захар, огромного роста, говорит басом, а эта, портниха-то, чай, слышали, каким тоненьким голосом говорит, у ней чудесный голос. Пожалуйста, не думайте…
- Что нам за дело? - говорила хозяйка, когда он уходил. - Так не забудьте, когда понадобится рубашки шить, сказать мне: мои знакомые такую строчку делают… их зовут Лизавета Николавна и Марья Николавна.
- Хорошо, хорошо, не забуду; только вы не подумайте, пожалуйста.
И он ушёл, потом оделся и уехал к Ольге.
Воротясь вечером домой, он нашёл у себя на столе письмо из деревни, от соседа, его поверенного. Он бросился к лампе, прочёл - и у него опустились руки.
«Прошу покорно передать доверенность другому лицу (писал сосед), а у меня накопилось столько дела, что, по совести сказать, не могу как следует присматривать за вашим имением. Всего лучше вам самим приехать сюда, и ещё лучше поселиться в имении. Имение хорошее, но сильно запущено. Прежде всего надо, аккуратнее распределить барщину и оброк; без хозяина этого сделать нельзя: мужики избалованы, старосты нового не слушают, а старый плутоват, за ним надо смотреть. Количество дохода определить нельзя. При нынешнем беспорядке едва ли вы получите больше трёх тысяч, и то при себе. Я считаю доход с хлеба, а на оброчных надежда плоха: надо их взять в руки и разобрать недоимки - на это на всё понадобится месяца три. Хлеб был хорош и в цене, и в марте или апреле вы получите деньги, если сами присмотрите за продажей. Теперь же денег наличных нет ни гроша. Что касается дороги через Верхлёво и моста, то, не получая от вас долгое время ответа, я уж решился с Одонцовым и Беловодовым проводить дорогу от себя на Нельки, так что Обломовка остаётся далеко в стороне. В заключение повторю просьбу пожаловать как можно скорее: месяца в три можно привести в известность, чего надеяться на будущий год. Кстати, теперь выборы: не пожелали ли бы вы баллотироваться в уездные судьи? Поспешайте. Дом ваш очень плох (прибавлено было в конце). Я велел скотнице, старому кучеру и двум старым девкам выбраться оттуда в избу: долее опасно бы было оставаться».
При письме приложена была записка, сколько четвертей хлеба снято, умолочено, сколько ссыпано в магазины, сколько назначено в продажу и тому подобные хозяйственные подробности.
«Денег ни гроша, три месяца, приехать самому, разобрать дела крестьян, привести доход в известность, служить по выборам», - всё это в виде призраков обступило Обломова. Он очутился будто в лесу, ночью, когда в каждом кусте и дереве чудится разбойник, мертвец, зверь.
- Однакож это позор: я не поддамся! - твердил он, стараясь ознакомиться с этими призраками, как и трус силится, сквозь зажмуренные веки, взглянуть на призраки и чувствует только холод у сердца и слабость в руках и ногах.
Чего ж надеялся Обломов? Он думал, что в письме сказано будет определительно, сколько он получит дохода и, разумеется, как можно больше - тысяч, например, шесть, семь; что дом ещё хорош, так что по нужде в нём можно жить, пока будет строиться новый; что, наконец, поверенный пришлёт тысячи три, четыре, - словом, что в письме он прочтёт тот же смех, игру жизни и любовь, что читал в записках Ольги.
Он уже не ходил на четверть от полу по комнате, не шутил с Анисьей, не волновался надеждами на счастье: их надо было отодвинуть на три месяца; да нет! В три месяца он только разберёт дела, узнает своё имение, а свадьба…
- О свадьбе ближе года и думать нельзя, - боязливо сказал он: - да, да, через год, не прежде! Ему ещё надо дописать свой план, надо порешить с архитектором, потом… потом… - Он вздохнул.
«Занять!» - блеснуло у него в голове, но он оттолкнул эту мысль.
«Как можно! А как не отдашь в срок? Если дела пойдут плохо, тогда подадут ко взысканию, и имя Обломова, до сих пор чистое, неприкосновенное…» Боже сохрани! Тогда прощай его спокойствие, гордость… нет, нет! Другие займут да потом и мечутся, работают, не спят, точно демона впустят в себя. Да, долг - это демон, бес, которого ничем не изгонишь, кроме денег!
Есть такие молодцы, что весь век живут на чужой счёт, наберут, нахватают справа, слева, да и в ус не дуют! Как они могут покойно уснуть, как обедают - непонятно! Долг! последствия его - или неисходный труд, как каторжного, или бесчестие.
Заложить деревню? Разве это не тот же долг, только неумолимый, неотсрочимый? Плати каждый год - пожалуй, на прожиток не останется.
Ещё на год отодвинулось счастье! Обломов застонал болезненно и повалился было на постель, но вдруг опомнился и встал. А что говорила Ольга? Как взывала к нему, как к мужчине, доверилась его силам? Она ждёт, как он пойдёт вперёд и дойдёт до той высоты, где протянет ей руку и поведёт за собой, покажет её путь! Да, да! Но с чего начать?
Он подумал, подумал, потом вдруг ударил себя по лбу и пошёл на хозяйскую половину.
- Ваш братец дома? - спросил он хозяйку.
- Дома, да спать легли.
- Так завтра попросите его ко мне, - сказал Обломов, - мне нужно видеться с ним.
Братец опять тем же порядком вошли в комнату, так же осторожно сели на стул, подобрали руки в рукава и ждали, что скажет Илья Ильич.
- Я получил очень неприятное письмо из деревни, в ответ на посланную доверенность - помните? - сказал Обломов. - Вот потрудитесь прочесть.
Иван Матвеевич взял письмо и привычными глазами бегал по строкам, а письмо слегка дрожало в его пальцах. Прочитав, он положил письмо на стол, а руки спрятал за спину.
- Как вы полагаете, что теперь делать? - спросил Обломов.
- Они советуют вам ехать туда, - сказал Иван Матвеевич. - Что же-с: тысячу двести вёрст не бог знает что! Через неделю установится дорога, вот и съездили бы.
- Я отвык совсем ездить; с непривычки, да ещё зимой, признаюсь, мне бы трудно было, не хотелось бы… Притом же в деревне одному очень скучно.
- А у вас много оброчных? - спросил Иван Матвеевич.
- Да… не знаю: давно не был в деревне.
- Надо знать-с: без этого как же-с? нельзя справок навести, сколько доходу получите.
- Да, надо бы, - повторил Обломов, - и сосед тоже пишет, да вот дело-то подошло к зиме.
- А сколько оброку вы полагаете?
- Оброку? Кажется… вот позвольте, у меня было где-то расписание… Штольц ещё тогда составил, да трудно отыскать: Захар, должно быть, сунул куда-нибудь. Я после покажу… кажется, тридцать рублей с тягла.
- Мужики-то у вас каковы? Как живут? - спрашивал Иван Матвеевич. - Богатые или разорены, бедные? Барщина-то какова?
- Послушайте, - сказал, подойдя к нему, Обломов и доверчиво взяв его за оба борта вицмундира.
Иван Матвеевич проворно встал, но Обломов усадил его опять.
- Послушайте, - повторил он расстановисто, почти шёпотом, - я не знаю, что такое барщина, что такое сельский труд, что значит бедный мужик, что богатый; не знаю, что значит четверть ржи или овса, что она стоит, в каком месяце и что сеют и жнут, как и когда продают; не знаю, богат ли я или беден, буду ли я через год сыт или буду нищий - я ничего не знаю! - заключил он с унынием, выпустив борты вицмундира и отступая от Ивана Матвеевича. - Следовательно, говорите и советуйте мне, как ребёнку…
- Как же-с, надо знать: без этого ничего сообразить нельзя, - с покорной усмешкой сказал Иван Матвеевич, привстав и заложив одну руку за спину, а другую за пазуху. - Помещик должен знать своё имение, как с ним обращаться… - говорил он поучительно.
- А я не знаю. Научите меня, если можете.
- Я сам не занимался этим предметом, надо посоветоваться с знающими людьми. Да вот-с, в письме пишут вам, - продолжал Иван Матвеевич, указывая средним пальцем, ногтем вниз, на страницу письма, - чтоб вы послужили по выборам: вот и славно бы! Пожили бы там, послужили бы в уездном суде и узнали бы между тем временем и хозяйство.
- Я не знаю, что такое уездный суд, что в нём делают, как служат! - выразительно, но вполголоса опять говорил Обломов, подойдя вплоть к носу Ивана Матвеевича.
- Привыкнете-с. Вы ведь служили здесь, в департаменте: дело везде одно, только в формах будет маленькая разница. Везде предписания, отношения, протокол… Был бы хороший секретарь, а вам что заботы? подписать только. Если знаете, как в департаментах дело делается…
- Я не знаю, как дело делается в департаментах, - монотонно сказал Обломов.
Иван Матвеевич бросил свой двойной взгляд на Обломова и молчал.
- Должно быть, всё книги читали-с? - с той же покорной усмешкой заметил он.
- Книги! - с горечью возразил Обломов и остановился.
Недостало духа и не нужно было обнажаться до дна души перед чиновником. «Я и книг не знаю», - шевельнулось в нём, но не сошло с языка и выразилось печальным вздохом.
- Изволили же чем-нибудь заниматься, - смиренно прибавил Иван Матвеевич, как будто дочитав в уме Обломова ответ о книгах, - нельзя, чтоб…
- Можно, Иван Матвеич: вот вам живое доказательство - я! Кто же я? Что я такое? Подите спросите у Захара, и он скажет вам: «барин!» Да, я барин и делать ничего не умею! Делайте вы, если знаете, и помогите, если можете, а за труд возьмите себе что хотите - на то и наука!
Он начал ходить по комнате, а Иван Матвеевич стоял на своём месте и всякий раз слегка ворочался всем корпусом в тот угол, куда пойдёт Обломов. Оба они молчали некоторое время.
- Где вы учились? - спросил Обломов, остановясь опять перед ним.
- Начал было в гимназии, да из шестого класса взял меня отец и определил в правление. Что наша наука! Читать, писать, грамматике, арифметике, а дальше и не пошёл-с. Кое-как приспособился к делу, да и перебиваюсь помаленьку. Ваше дело другое-с: вы проходили настоящие науки…
- Да, - со вздохом подтвердил Обломов, - правда, я проходил и высшую алгебру, и политическую экономию, и права, а всё к делу не приспособился. Вот видите, с высшей алгеброй не знаю, много ли у меня дохода. Приехал в деревню, послушал, посмотрел - как делалось у нас в доме и в имении и кругом нас - совсем не те права. Уехал сюда, думал как-нибудь с политической экономией выйду в люди… А мне сказали, что науки пригодятся мне со временем, разве под старость, а прежде надо выйти в чины, и для этого нужна одна наука - писать бумаги. Вот я и не приспособился к делу, а сделался просто барином, а вы приспособились: ну, так решите же, как изворотиться.