in der Social Anthropology // Kцlner Ethnologische Mitteilungen. 1965. Vol. 4. S. 118-134; Petri H. Gibt es eine “Historishe Ethnologie”? // Kцlner Ethnologishe Mitttelungen. 1965. Vol. 4. S. 181-195. Для некоторых вообще трудно найти различия между двумя дисциплинами: антропологией и историей. Это, конечно, экстремальный подход, когда надо академически позиционировать антропологию. Ср.: Koppers W 1) Der historische Gedanke in Ethnologie und Prдhistorie // Kultur und Sprache (Wiener Beitrдge zur Kulturgeschichte und Linguistik, Bd. 9) / eds W Koppers, R. Heine-Geldern, J. Haekel. Wien, 1952. S. 11-65; 2) Der historische Grundcharakter der Vцlkerkunde // Studium Generale. 1954. Bd. 7. S. 135-143..
Неудивительно, что два традиционных центра, хорошо известные своими исторически ориентированными этнологическими исследованиями, были способны создать влиятельные этноисторические направления неомарксистской окраски: в Берлине -- под руководством Лоуренса Крэйдера и в Вене -- под руководством Вальтера Досталя. Эти центры успешно соревновались в 1970-1980-х гг. с более грубыми формами исторического материализма, которые бытовали в соседних ГДР, Чехословакии и Венгрии Gingrich A., Zips W Ethnohistorie und Historische Anthropologie // Ethnologie. Einfьhrung und Ьberblick / eds B. Baer, H. Fisher. Berlin, 2003. S. 275. -- О Л. Крэйдере см.: Kramer F W. Vita activa: Lawrence Krader // Dialectik: Enzyklopдdische Zeitschrift fьr Philosophie und Wissenschaften. Vol. 2; H. J. Sandkьhler (ed.). Hamburg, 1991. S. 145-152; Schorkowitz D. (ed.) Ethnohistorische Wege und Lehrjahre eines Philosophen: Festschrift fьr Lawrence Krader zum 75. Geburstag. Frankfurt am Main, 1995. -- О В. Достале см.: Gingrich A., Haas S., Paleczek G., Fillitz Th. (eds). Studies in Oriental Culture and History: Festschrift for Walter Dostal. Frankfurt am Main, 1993..
Но призыв Рэдклиффа-Брауна к тому, чтобы более доказательно определить, казалось бы, очевидную ценность антропологии, не остался не услышанным. К настоящему времени (и на многие десятилетия) сравнительные методы стали необходимым инструментом социальных и исторических наук. Возвращение исторического мышления в антропологию, однако, оказывается тем эффективнее, чем лучше оно демонстрирует способность пересматривать необдуманные заключения, полученные из представленных обзоров. Уравнивание «доколониального прошлого с доисторическим и безвременным» или характеристика его как общественной формации, основанной на «гармонических и полных смысла связях» Schlee G. Historische Ethnologie // Handbuch der Ethnologie (Festschrift fьr Ulla Johansen); Th. Schweizer, M. Schweizer & W Kokot (eds). Berlin, 1993. S. 442. -- Ср.: Bloch M. The Ethnohistory of Madagascar // Ethnohistory. 2001. Vol. 48, no. 1-2. P. 294-295. -- обе эти версии носят априорный характер, это своего рода «абсолютное высокомерие», базирующееся на сознательно заводящей в тупик синхронной исследовательской методологии. Фактически колониальное завоевание не является нулевой точкой, с которой начинается европейское или глобальное влияние на тех, кого колонизовали -- они имеют свое собственное прошлое (устное, письменное или воображаемое). Это скорее интенсивная и часто односторонняя фаза в истории взаимоотношений, которая длилась веками. Сегодня есть общее соглашение, что функциональный анализ просто служит другим целям в сравнении с исследованиями путей зависимости и что история, в свою очередь, «только один ограниченный путь наблюдения мира» Hirsch E., Stewart Ch. Introduction: Ethnographies of historicity. P. 265..
Держа в уме «исторический характер антропологии» Schlee G. Historische Ethnologie. P. 442., мы немедленно задумываемся о различных формах и временах, тем более что исследовательская проблема сама определяет специфичные поля исторического исследования с разнообразными доказательными ценностями кратко-, средне- или долгосрочного теоретического уровня. История, используемая как культурная легитимация для настоящего (культура памяти), может вести нас полностью в другом направлении в сравнении с исследованием, которое концентрируется на нынешней культуре как на результате исторического процесса (культурная история). Возникают значительные различия в исследованиях: когда участник наблюдения ограничен жизненным опытом информантов той же возрастной когорты, или когда дает мнение трех поколений больших семей, когда культурная память анализируется изучением устной истории и литературы, или когда архивные и исторические документы используются, чтобы конструировать или пересматривать этнографические и этноисторические отчеты О дебатах касательно многочисленных антропологических времен см.: Hann Ch. Anthropology's Multiple Temporalities and its Future in Central and Eastern Europe: A Debate // Max Plank Institute for Social Anthropology Working Paper. 2007. Vol. 90. P 4-5; Kalb D. The Path to the Post-Colony: Why Folklore Won't Save Us // Max Plank Institute... P 22-28; Scheffel D. Z. The Past and the Future of Anthropology in East-Central Europe: Comments on Chris Hann's Vision // Max Plank Institute. P 33-36; Skalnik P My Preference Lies with Social Anthropology // Ibid. P 36-38.. Следуя за изменением в идеологических парадигмах, имеющих место во многих постсоциалистических странах, политика идентичности начинает ориентироваться на «повторное изобретение памяти и истории» Rethmann P “Chto Delat”: Ethnography in the post-Soviet cultural context // American Anthropologist. 1997. Vol. 99, no. 4. P 772., что стимулирует наши исследования старых и новых механизмов социального исключения, этни- зации и национального строительства. И последние ностальгические практики, как, например, Остальгия -- термин-парафраз социокультурной формы противодействия, которая является вызовом западной форме развития -- возникла в Центральной Европе и ее семиотика может быть понята только после того, как мы ее декодируем с помощью синхроническо-диахронического прочтения через историко-антропологические линзы Battaglia D. On Practical Nostalgia: Self-Prospecting among Urban Trobrianders // Rhetorics of Self-Making / ed. by D. Battalglia. Berkeley, CA, 1995. P 77; Gallinat A. Intense paradoxes of memory: researching moral questions about remembering the socialist past // History and Anthropology. 2009. Vol. 20, no. 2. P 184-185.. Во всех этих случаях история в игре, хотя с разной степенью интенсивности, протяженности и очевидности.
Занятие историей сталкивает антропологов с разными видами традиций, классифицируемыми как эмический и этический подходы к прошлому. Эмический становится полным смысла описанием с точки зрения индивидуума внутри данной культуры, в то время как этический подход имеет отношение к наблюдателям снаружи, выступая якобы в культурно нейтральной позиции. Антропологи, таким образом, в той же ситуации, что и историки, чей анализ должен разделить и сравнить между собой так называемые историю «снизу» и историю «сверху». И те и другие озабочены одинаковыми эвристическими проблемами: с одной стороны, они сталкиваются с различным и соревновательным содержанием «внутренних» источников, часто отягченных изначальными, этноцентрическими и исконными версиями, представляющими этногенез, космогонию и значение изучаемой группы. С другой стороны, все они имеют дело с «внешними» источниками с их синтезом, берущим начало из гегемонистского строя знания и стереотипного восприятия. Чтобы решить эту дилемму, мы должны анализировать материал с разных сторон. Это вполне очевидное предложение, которое подтвердилось недавно в очередной раз при анализе восстания народа хуэй (хуэй-цзу) в конце XIX в. в Восточном Туркестане.
Здесь различные нарративы пересеклись: государственно-центристская позиция концентрируется на восстании против династии Цин (Маньчжурская), пренебрегая при этом «мародерством, зверством и резней», осуществляемыми мятежными войсками хуэй. Местные традиции богаты как раз описанием этих последних событий, монгольские хроники подчеркивают «мужество восставших хуэй, с которыми монгольские армии сражаются», даже описывая «разгром восстания в относительно нейтральной и объективной манере». Наконец, совершенно отличная от других традиция хуэй упор делает на «религиозную мотивацию восстания» Yang H. The politics of writing history in China: A comparison of official and private histories // Inner Asia. 2001. Vol. 3, no. 2. P. 127..
Г. Шлее предложил рассматривать «эмическую концепцию» истории отдельно от этической и, при отсутствии лучших альтернатив, принять такой подход, как эквивалент тому, что известно как этноистория в университетах Вены, Дюка и где-либо еще Schlee G. Historische Ethnologie. S. 445.. По моему мнению, это возможный подход и с Х. Нахтигалем надлежит согласиться, когда он выступает в пользу «этнологии как национальной историографии» Nachtigall H. Vцlkerkunde -- Eine Einfьhrung (Suhrkamp Taschenbuch 184). 2nd ed. Stuttgart, 1979. S. 136-137.. С методологической точки зрения, однако, отношусь к сомневающимся просто потому, что мы не можем извлечь историческую правду из одной туземной, местной традиции даже при интенсивном сравнении. Для полноты картины мы также нуждаемся в информации со стороны, чтобы делать необходимые коррективы и поправки к эмическим нарративам, ведомые благовидной селекцией добавочных источников, будь это путевые заметки, рассказы миссионеров, официальные документы, сравнительно-историческая лингвистика или археологические памятники. Вдобавок понятие этноистории в последние годы изменилось под влиянием транснациональных и транскультурных подходов и избавилось «от тесных уз этнической истории» Gingrich A., Zips W Ethnohistorie und Historische Anthropologie. Р 277.. Каждая хорошо информированная этноистория должна получать знания с обеих сторон и корректно реконструировать образы прошлого.
Однако ничего плохого в концепции этноистории нет, хотя временами она рассматривается как дающая большее пространство историческому мышлению, нежели историческая антропологии, чей подход предположительно больше сосредоточен на социальных институтах и движущих силах цивилизаций. Более основательная, чем было во времена Фрица Гребнера, Франца Боаса и Альфреда Крёбера, этноистория, будучи в германоязычных странах эквивалентом Historische У51кегкипйе, наносит на карту линию исследований себя самой, производя, по сути дела, антропологический культурно-исторический и социально-исторический вклад в науку, прокладывая себе таким образом путь к дверям большинства университетских библиотек Ср.: Graebner F Methode der Ethnologie (Kulturgeschichtliche Bibliothek, Reihe I; Ethnologische Bibliothek, vol. 1). Heidelberg, 1911; Kroeber A. L. History and science in anthropology // American Anthropologist. 1935. Vol. 37. P. 539-569. -- Краткое введение в эту главу истории антропологии сделал Мюллер, см.: Mьller K. E. Grundzьge des ethnologischen Historismus // Grundfragen der Ethnologie. Beitrдge zur gegenwдrtigen Theorie-Diskussion. 2nd ed. / eds W Schmied-Kowarzik, J. Stagl. Berlin, 1993.
S. 193-253. -- С точки зрения венской перспективы см.: Wernhart K. R. & Zips W Einfьhrung in die theoretischen und methodologischen Grundlagen der Ethnohistorie // Ethnohistorie: Rekonstruktion und Kulturkritik. Eine Einfьhrung / eds K. R. Wernhart, W Zips. Wien, 1998. P. 13-40.. Этноистория может рассматриваться как успешный апгрейд воззрения Р. Лоуи на этнографию, которая предполагает, в принципе, «полное описание всех культурных феноменов, где бы то ни было и во все периоды» Lowie R. Ethnography, cultural and social anthropology // American Anthropologist. 1953. Vol. 55. P. 528., требует не только комбинировать «структурно-функциональный подход британской социальной антропологии» с «американским интересом к культурному процессу и истории» Eggan F Social anthropology and the method of controlled comparison. P. 745., но также (и как очень важное) добавлять объяснительные инструменты к описательной модели. В конечном итоге вряд ли этнография может «...надеяться проникнуть через поверхностный план повседневной жизни, чтобы отлить ее невидимые формы, несмотря на информацию со стороны исторического воображения» Comaroff J., Comaroff J. Ethnography and the Historical Imagination. P. XI..
Оказываясь в разных контекстах европейской традиции, определение «исторической антропологии» может временами вызывать еще больший конфуз, чем термин «этноистория», который подозрителен в связи с фокусированием внимания на «множестве разных других» Hirsch E., Stewart Ch. Introduction: Ethnographies of historicity. Р. 267.. Конечно, термин «историческая антропология» звучит не только как прямая калька с немецкой Historische Anthropologie, уходящей корнями в философскую антропологии Vogel J. Historische Anthropologie // Geschichtswissenschaften: Eine Einfьhrung / ed. by Ch. CorneliЯen. Frankfurt am Main, 2004. S. 296-298.. Своей, вероятно, наиболее известной стороной Historische Anthropologie непосредственно связана и с французскими, итальянскими, английскими учеными, которые в свое время разочаровались в объяснении средневековой Европы с помощью подходов, традиционно сосредоточенных на истории конституций, политических институтов и элит, дипломатии, религии и классов. Эти историки стремились взять на вооружение концепции из социокультурной антропологии, из политической антропологии более ранней формации и из фольклорных исследований, чтобы лучше понять и проиллюстрировать те исторические процессы, в которых переплетались между собой жизнь средневековых коммун, экономика, культура, и получили блестящие результаты. Марк Блок и Жак ле Гофф, Жан-Клод Шмитт, Пьер Нора и Карло Гинзбург -- вот только несколько имен, имевших огромный успех с их nouvelle histoire в реформировании исторической науки, успех, который создал горение влиятельных школ, укрепивших новые направления культурной истории, микроистории, истории повседневности и истории ментальности в раннее модерновое и модерновое время. Эти направления ныне питают и историческую антропологию.
Совершать исторические поиски в антропологии всегда означало реконструировать исторические измерения позиции человека в природе (conditio humana) и его социокультурной активности и отношений между этническими группами на ранних стадиях, так же как результаты трансформации и консервации, вызванные колониальными порядками. Исследование Николасом Дирксом маленького королевства Пудуккоттай, например, открыло, что разделение между религиозной и политической сферами было результатом колониальной интервенции. По этой причине он отверг утверждение, что иерархическая дихотомия сакрального и профанного, браминов и королей была культурно фундирована, как утверждалось ранее Дюмоном в его классической работе, посвященной индийским кастам, не учитывавшей, однако, влияния колониальных порядков Dumont L. Homo Hierarchicus: The Caste System and its Implications. Chicago, II, 1980. -- Ср.: Dirks N. The Hollow Crown: Ethnohistory of an Indian Kingdom. Cambridge, 1987.. Исследуя бурятов и калмыков, я и сам смог установить, что ассимиляционные стратегии колониальной России не являлись имперской реакцией на национально-освободительное движение, как было признано официальной историографией, но «скорее одним из существенных триггеров» Schorkowitz D. -- 1) Gesellschaftliche Emanzipation und nationale Politik der Burjaten, 18251925 // Sibirische Vцlker: Transkulturelle Beziehungen und Identitдten in Nordasien (Periplus. Jahrbuch fьr AuЯereuropдische Geschichte, vol. 17). Mьnster, 2009. S. 180; 2) Staat und Nationalitдten in RuЯland. Der IntegrationsprozeЯ der Burjaten und Kalmьcken, 1822-1925 (Quellen und Studien zur Geschichte des цstlichen Europa, vol. 61). Stuttgart, 2001. S. 474..
Нет, наверное, лучшей сферы для иллюстрации изменяющихся ожиданий и парадоксов колониальной стратегии, чем религия, где разные государственные институты и политические курсы по разным причинам разделяют общий интерес, например в трансформации шаманизма и буддийских практик и обращении туземных племен Сибири в православие. Когда в XVII в. шаманизм стал клониться к упадку, в то время как буддизм стал распространяться среди северных (буряты и халхи) и западных (ойраты и калмыки) монголов, российское правительство первоначально (до 1830 г.) активно поддерживало буддийское духовенство, стремясь консолидировать буддизм в Восточной Сибири в качестве деятельного актора в цивилизационном проекте Дорджиева Г. Ш. Социальные корни ламаизма и основные вехи его распространения среди ойратов и калмыков // Ламаизм в Калмыкии. Ред. В. Дарбакова. Элиста, 1977. С. 5-13; Герасимова К. М. Ламаизм и национально-колониальная политика царизма в Забайкалье в XIX и начале XX веков. Улан-Удэ, 1957. С. 22; Петри Б. Э. Старая вера бурятского народа: научно-популярный очерк. Иркутск, 1928; Скрынникова Т. Д. Основные тенденции в развитии ламаистской церкви Халхи XVIII -- начала XX в. // Источниковедение и историография истории буддизма: страны Центральной Азии. Ред. Р. Е. Пубаев. Новосибирск, 1986. С. 73-84; Жуковская Н. Л. Из истории религиозного синкретизма в Забайкалье // Советская этнография. 1965. № 6. С. 120-121.. Следуя официальному указу 1741 г. императрицы Елизаветы, бурятское буддийское духовенство, чтобы «пресечь шаманизм среди инородцев», не только позволяло проводить работу по обращению в буддизм бурятов, тунгусов и тувинцев, но даже «прикладывало к этому значительные усилия» Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 821. Оп. 133. Д. 409 «Положение о ламаистском духовенстве Восточной Сибири». Л. 41а (Ср.: Вашкевич В. Ламаиты в Восточной Сибири. СПб., 1885; Цыремпилов Н. Буддизм и империя: бурятская буддийская община в России (XVIII -- нач. XX в.). Улан-Удэ, 2013. С. 288-300; Schorkowitz D.: 1) The Orthodox Church, Lamaism and Shamanism among the Buriats and Kalmyks, 1825-1925 // Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / eds R. Geraci, M. Khodarkovsky. Ithaca, NY, 2001. P. 203; 2) `...DaЯ die Inorodcy niemand rettet und das Heil bei ihnen selbst liegt../: Quellen und Beitrдge zur historischen Ethnologie von Burjaten und Kalmьcken (Verцffentlichungen der Societas Uralo-Altaica, Bd. 90) / eds C. Hasselblatt, K. Rцhrborn. Wiesbaden, 2018. S. 55-62..