Но это странное партнерство долго не продлилось. Когда было завершено покорение Сибири и в результате установлен постоянный контроль над границами с цинским Китаем, такие уступки были уже ни к чему, как не было и заинтересованности в том, чтобы переманивать буддийское духовенство на свою сторону. Переориентация на Азию после Крымской войны и миграция на восток после так называемого крестьянского освобождения привели к тому, что характер колонизации изменился: от военной к административной и в конечном итоге -- к культурно-идеологическому воздействию. По этой причине разрушение буддийских мест поклонения и преследование бурятских священнослужителей развернулись с начала 1870-х гг., сопровождаемые насильственным обращением и массовым крещением шаманистских бурятов. Эта практика получила своего рода дополнительные импульсы после объезда региона царем в 1873 и 1891 гг. Гирченко В. П.: 1) Страница из истории христианизации бурятского населения в конце XIX века: по неизданным архивным материалам // Жизнь Бурятии. № 1, 1926. С. 98-107; 2) Хоринские «происшествия» 1848-1849 годов и православная миссия: исторический очерк // Жизнь Бурятии.
Т. 1. 1929. С. 119-124; Кудрявцев П. Страничка из истории насильственного крещения бурят // Жизнь Бурятии. Т 6. 1929. С. 63-66; Летописи хоринских бурят: хроники Тугулдур Тобоева и Вандана Юмсунова. Пер. Н. Н. Поппе // Труды Института востоковедения. Т. 33: Материалы для истории Бурят-Монголии, т. IV. М.; Л., 1940. С. 56. Именно эта ситуация побудила бурятов самоорганизоваться для защиты своего образа жизни. Это, в свою очередь, вызвало национально-освободительное движение, с которым рьяно боролись и царская националистическая бюрократия, и антинационали- стические и антирелигиозные большевики. Усиленный, с одной стороны, Указом о веротерпимости 1905 г., но, с другой стороны, обвиненный в нелояльности (преследовании своих «узконациональных» интересов) со стороны российского духовенства и администрации, «...буддизм оказался в сомнительной ситуации, которая вылилась в одновременное его процветание и преследование вплоть до систематического уничтожения лидеров в 30-е гг.» SchorkowitzD. The Orthodox Church, Lamaism and Shamanism among the Buriats and Kalmyks, 1825-1925. Р. 220.. Этноисторическая реконструкция, согласно Дирксу, «.важна, таким образом, не только для историков, сталкивающихся с новыми данными и анализом, но и для антропологов, которые сталкиваются в своей полевой работе с социальной системой, обезглавленной колониальным правлением» Dirks N. The Hollow Crown... P. 8..
Следовательно, наше рассмотрение различных измерений исторической антропологии вряд ли ведет нас к ограниченным исследованиям определенного периода или к заданному ряду дискурсов, априорно выбранных. Наоборот, нам следует заострить наше внимание на последовательности различных времен в культурных формациях человеческих сообществ. Историческая антропология «ни в коей степени не универсальный подход» Thomas N. History and Anthropology. Р. 274.. В то же время она не представляет собой отдельного поля в социальной антропологии, которое можно было бы сравнить с экономической антропологией или антропологией религии. Ее лучше описывать как некую призму, дающую возможность для более широкого спектра совместных исследований, где обе дисциплины (история и антропология) получают более широкую сферу деятельности. По моему пониманию, историческая антропология -- это метод применения в антропологии прикладного исторического мышления, чтобы создать аналитические инструменты для более точного понимания процессов, структур и трансформаций социальных организаций и культурных идентичностей. Можно сказать, что история имеет примерно такое же значение для антропологии, какое обеспечивается правовым плюрализмом для правовой антропологии «Правовой плюрализм -- это не объяснительная теория, а прежде всего повышающая чувствительность концепция. Она создает основу для развития аналитических критериев с целью выделения вариантов как внутри эмпирически сложных объектов права, так и их взаимоотношений» (Benda-Beckmann F., Benda-Beckmann K. The Dynamics of Change and Continuity in Plural Legal Orders // Dynamics of Plural Legal Orders / eds E. Von Benda-Beckmann, K. Von Benda-Beckmann. Mьnster, 2006. P. 14)..
Растущая специализация и увеличение академического персонала стимулировали взаимное сближение дисциплин, которое уже было определено В. Лепенисом как «историзация антропологии и антропологизация истории» Lepenies W Geschichte und Anthropologie. Zur wissenschaftshistorischen Einschдtzung eines aktuellen Disziplinenkontakts // Geschichte und Gesselschaft. Zeitschrift fьr historische Sozialwissenschaft. 1975. Bd. 1. S. 325. -- Интересно отметить, что В. Лепенис действительно имеет в виду конкретную, но ограниченную форму исторической антропологии, когда подчеркивает важность «жизни или антропологических констант и угрозы жизни» (Ibid. S. 338), уделяя, таким образом, меньше внимания временным и социокультурным трансформациям. Его взгляд устремлен на человеческие способности (их реализации в истории или препятствиям на пути реализации), такие как репродуктивность, сексуальность, семья, рождение, детство, взросление, пища, болезнь и смерть. Этот подход видим также в работе Дж. Гуди о родстве, репродукции и собственности, а также у П. Паркса, рассматривающего вскармливание и приемное родство (Goody J. Production and Reproduction: A Comparative Study of the Domestic Domain // Cambridge Studies in Social Anthropology. Vol. 17. Cambridge, 1999. P. 231-237; Parkes P Milk kinship in Islam. Substance, structure, history // Social Anthropology. Vol. 213, 2005. P. 307-329). -- Такое позиционирование человека в природе, анализ этого положения в исторической перспективе, убеждение в том, что развитие человеком культуры (включая социальную и политическую организацию, закон, религию и т. д.) является ответом на вызовы его земного существования и в то же время очевидно интеллектуальным началом данной специфической ветви исторической антропологии.. Хоть и краткая, но точная оценка, действительно отражающая общий ход развития в гуманитарных науках в последние десятилетия, который ведет к замечательному сходству в методах, исследовательских интересах и концепциях. Это, кстати, даже заставляет некоторых верить в то, что «старое различие между антропологией и историей к настоящему моменту окончательно исчезло» Bloch M. The Ethnohistory of Madagascar. Р. 293., в то время как другие могут разглядеть «различие между антропологической историей и исторической антропологией» Giordano Ch. The Past in the Present: Actualized History in the Social Construction of Reality // Critical Junctions: Anthropology and History Beyond the Cultural Turn / eds D. Kalb, H. Tak. New York, 2005. P. 69.. Как бы то ни было, но глобализация в науке усиливает давно существующее сходство между разными дисциплинами: антропологией религии и историей религии, правовой антропологией и правовой историей, а также между исторической социологией и социальной историей Потенциал этого бифуркационного выравнивания для синтеза и добывания знания может быть также выражен как двусторонний исследовательский дефицит. Что касается правовой сферы, например, многое может дать обращение к кодексам и практикам малых групп в Евразии и их ассимиляции в нормативные порядки государств в России и Китае..
Недостаток источников и сложность их интерпретации буквально заставляют все теснее сотрудничать между собой медиевистов, археологов, лингвистов и антропологов, которые совместно изучают этничность, культуру и появление ранних клановых конфедераций в Европе и Азии. И это вполне оправданно, поскольку средние века этнически гетерогенной Европы характеризуются не национальными государствами, но национальностями, коммунами и родством. Все подобные компоненты общественной жизни структурировались вокруг религиозной, культурной и экономической идентичностей, во многом сходных с персональной зависимостью, патронажем и клиентелой, основанных на генеалогической легитимации и «ядер» тех традиций, с которыми сталкиваются антропологи в своей полевой работе.
Острый интерес медиевистов к тем антропологическим определениям, которые этнические группы применяют к себе самим, очевиден. Так же, впрочем, как озабоченность «...ранними институтами социальной организации и вопросами становления государства, для изучения которых политическая антропология и исследование сегментарных сообществ столько сделали» Schorkowitz D. Osteuropдische Geschichte und Ethnologie. Panorama und Horizonte. S. 245246. -- Ср.: Schorkowitz D. Clio und Natio im цstlichen Europa //Historische Zeitschrift. 2004. Vol. 279, no. 1. S. 1-33.. Допуская, что историки не будут превращаться в социальных антропологов несмотря на имеющуюся близость, вряд ли можно не согласиться с утверждением Роберта Дарнтона, что они (историки) стали этнографами своего культурного прошлого, «.поскольку изучают свои собственные цивилизации таким же образом, каким антропологи исследуют другие цивилизации» Darnton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. New York, 1985. P 3. -- Cp. c классическим эссе Б. Кона (Cohn B. S. An Anthropologist among the Historians and Others Essays. Delhi, 1987. P 1-17), где автор представляет историка, будто он с другой планеты..
Историческая антропология в постсоциалистической Евразии
С окончанием холодной войны стремление к установлению тесных связей между историей и антропологией получило дополнительный толчок. Полевые исследования и архивы стали несравнимо более доступны для исследователей при постсоциализме, чем при «старых режимах». Да и кооперация с коллегами из России, Содружества независимых государств (СНГ) и Китая оценивается высоко. Как заметил Дуглас Роджерс, «многие антропологи теперь проходят через архивы и многие историки делают магнитофонные записи» Rogers D. Historical Anthropology meets Soviet History // Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7, no. 3. P 633-634. -- См. также: Schorkowitz D. Die ethnohistorischen Archivdokumente zu den Kalmьcken, Burjaten und Mongolen des Zentralstaatlichen Geschichtsarchives (CGIA) und des Institutsarchives fьr Ethnographie (AIE) in Leningrad (Bibliographische Mitteilungen des Osteuropa Instituts an der Freien Universitдt Berlin, vol. 25). Berlin, 1988..
К осознанию важности этих усиливающихся связей между учеными присоединяется, однако, и тревога по поводу того, что на новой стадии строительства национальной идентичности парадигмы марксизма-ленинизма были замещены национальными идеологиями. Социализм развалился в Восточной Европе, и еще раньше стал приходить в упадок в ходе амбициозных реформ Дэн Сяопина, подготовивших Китай к вхождению в мировой рынок. Падение социализма привело к тому, что страны, охваченные кризисом преобразований, стали обращаться к образам прошлого (и лингвистической, и религиозной принадлежности) как к наиболее реальным источникам усиления социальной сплоченности и собирания силы разными национальными элитами. В связи с растущей потребностью в этноцентрических, примордиальных и исторических нарративах все в большей и большей степени «. феномены социального и политического порядка стали интерпретировать в терминах культуры, религии и этничности» Schorkowitz D. Erinnerungskultur, Konfliktdynamik und Nationsbildung im nцrdlichen Schwarzmeergebiet (Max Planck Institute for Social Anthropology Working Paper, vol. 118). Halle/Saal. 2009. S. 13. -- Ср.: Шлее Г. Управление конфликтами: теория и практика / пер. С. В. Соколовского. М., 2004; Schlee G. How Enemies Are Made: Towards a Theory of Ethnic and Religious Conflicts (Integration and
Conflict Studies, vol. 1). New York, 2008; Shnirelman V. A. Stigmatized by history or by historians? The peoples of Russia in school history textbooks // History & Memory. 2009. Vol. 21, no. 2. P. 111.. Социальная сфера быстро этнизировалась и конфессионализировалась, часто со вспышками насилия Касательно дискуссии по поводу того, насколько эти тенденции связаны с «советской ностальгией» и возрождением понятия «трайбализм», см.: Gladney D. C. Relational alterity: Constructing Dungan (Hui), Uygur, and Kazakh identities across Cnina, Central Asia and Turkey // History and Anthropology. 1996. Vol. 9, no. 4. P. 448.. Следовательно, механизмы межэтнического напряжения стали полем, где антропологические и социологические объяснения насилия, его происхождения, эскалации и функционирования плодотворно комбинировались с историей в целом и/или знанием исторических дискурсов в определенной области, в частности когда прошлое и этничность использовались в качестве ресурса для мобилизации, когда политика истории находилась на службе как правительственных акторов, так и региональных «сильных людей».
Не меньшее, если не большее, значение для базовых исследований в исторической антропологии в связи с Россией и другими частями Евразии имеют «белые пятна» и результаты desiderata, возникавшие (как жаловался В. Тишков Tishkov V. The crisis in Soviet ethnography // Current Anthropology. 1992. Vol. 33, no. 4. P. 372.) из-за политического контроля и методологических ограничений, а также в результате интеллектуальной изоляции и имперских комплексов при царском и советском режимах. Стоит время от времени напоминать о тяжких условиях сравнительно недавнего прошлого: антропологи и историки, если и не были целью как интеллектуалы при старом режиме и не все преследовались как враги народа в 1930-е гг. Takakura H. Indigenous intellectuals and suppressed Russian anthropology: Sakha ethnography from the end of the nineteenth century to the 1930s // Current Anthropology. 2006. Vol. 47, no. 6. P. 1009., но могли публиковать только то, что соответствовало историческому материализму. Они должны были трактовать «нерусскую историю как компонент русской истории» Shnirelman V.A. Stigmatized by history.. P. 112. и придерживаться идеологии «братства советских народов». Брать для рассмотрения те стороны этнических групп, которые связаны с их культурно-национальной самоидентификацией или объективной верификацией их колониального прошлого, было просто невозможно. Внутренний цензор, выборочное чтение и другие ограничения «...приводили к уникальной стандартизации научного восприятия, историческим фальсификациям и во многих случаях к ликвидации документов» Schorkowitz D. Osteuropдische Geschichte und Ethnologie. S. 249. -- Cр.: Weinerman E. The polemics between Moscow and Central Asians on the decline of Central Asia and Tsarist Russia's role in the history of the region // The Slavonic and East European Review. 1993. Vol. 71, no. 3. P. 428-481. -- Об аудиторной практике в Китае касательно тертировки, компиляции и трансляции исторических источников см.: Yang H. The politics of writing history in China.. Не удивительно, что советская этнография «была триумфалистской в ее перспективе и открыто апологетической относительно советского режима» и даже в поздние восьмидесятые не была готова понять и принять парад национальных суверенитетов, возникший из-за упадка центральной власти и контроля Kozhanovsky A., Kozhanovskaya I., Perepeolkin L., Pershitz A., Stelmach V., Tertizky K. On Tishkov's.
U. S. and Russian anthropology // Current Anthropology. 1999. Vol. 40, no. 4. P. 525..
Таким образом, необходимо пересмотреть массу дореволюционной и социалистической этнографической литературы и изучить «горы новых архивных источников» Rogers D. Historical anthropology. P. 635., чтобы создать новый контекст, стоящий на уровне новейших требований, дополненный эмическим восприятием, чтобы интегрировать в него тех, чей голос был подавлен и чьи нарративы были извращены. Поскольку еще и многие черты в культурных мирах российских и китайских народов ожидают детального описания, включая отношения с властью и колониальной администрацией, с отсылками к территориям, праву, экономике, религии, образованию и другим сферам -- ясно, что продвинутые исследования еще впереди! Перспективная линия исследований намечена в: Baberowski J. Auf der Suche nach Eindeutigkeit: Kolonialismus und zivilisatorische Mission im Zarenreich und in der Sowjetunion // Jahrbьcher fьr Geschichte Osteuropas. 1999. Vol. 47, no. 4. P. 482-504; Martin V. Law and Custom in the Steppe. The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Nineteenth Century. Richmond VA, 2001; Schor- kowitz D. Staat und Nationalitдten in RuЯland...; Khodarkovsky M. Russia's Steppe Frontier. The Making of a Colonial Empire, 1500-1800. Bloomington, IN, 2002.
Кроме того, есть актуальная потребность для истории антропологии почти всех постсоциалистических стран. Мы фактически не имеем достаточных сведений о недавних трендах и дискурсах антропологии и этнографии здесь или о новых предметах, которые возникли и преподаются на университетском и академическом уровне. Такой мониторинг, который делался гораздо чаще в коммунистические времена См., например: Krader L. Recent Trends in Soviet Anthropology // Biennial Review of Anthropology / ed. by B. J. Siegal. Stanford, CA, 1959. P. 155-184; Schott R. Das Geschichtsbild der sowjetischen Ethnographie // Saeculum: Jahrbuch fьr Universalgeschichte. 1960. Vol. 11, no. 1-2. S. 27-63; Humphrey C. Some recent developments in ethnography in the USSSR // Man, n.s. Vol. 19. 1984. P. 310-320; Skalnik P Soviet Etnografia and the national(ities) question // Cahiers du Monde Russe et Soviйtique. 1990. Vol. XXXI, no. 2-3. P. 183-191., теперь стал редок или (о ужас!) я этих статей просто не заметил. Следовательно, мы в Западной Европе в реальности не имеем тесного контакта с политикой в области антропологии в Восточной Центральной Европе, России, Китае и Центральной Азии, и это препятствует столь важной интеграции евразийских перспектив антропологических исследований в мировом научном сообществе, во всяком случае не создает баланс европоцентристским позициям в западной антропологии.
Наконец, есть настоятельная необходимость переоценки той роли (защищаемой многими лидирующими антропологами как в России, так и на Западе), которую играет антропология в «политической и социальной инженерии» Tishkov V. The crisis. P. 375-376, 378. в прошлом и даже настоящем. Фактически этнография в связи с влиянием германского Просвещения См. блестящий трактат Хана Вермойлена и его итоговые статьи: Vermeulen H.: 1) Early history of Ethnography and Ethnology in the German Enlightenment: Anthropological Discourse in Europe and Asia, 1710-1808. PhD Thesis. University of Leiden, 2008; 2) Von der Empirie zur Theorie: Deutschsprachige Ethnographie und Ethnologie von Gerhard Friedrich Mьller bis Adolf Bastian (1740-1808) // Zeitschrift fьr Ethnologie. 2009. Vol. 134. S. 253-266; 3) Gцttingen et la `science des peuples': ethnologie et ethnogrqphie dans les Lumiиres allemandes (1710-1815) // Gцtttingen vers 1800 / ed. by H. E. Bцdeker. Paris, 2010. P. 247-284; 4) Before Boas: The Genesis of Ethnography and Ethnology in the German Enlightenment. Lincoln, 2015. и слиянием исторического материализма с историческими науками во многих частях Евразии стряхнула с себя советский ярлык только в начале 1990-х гг. Тепло приветствуемая затем международным сообществом, она формально перестала быть исторической субдисциплиной и, похоже, подвергла себя инвентаризации в сторону этнологии, ориентированной на социальные науки Efimov A. The state of the discipline in Russia: Interviews with Russian anthropologists // American Anthropologist. 1997. Vol. 99, no. 4. P. 775, 780; Tishkov V.: 1) The crisis. P. 373; 2) Об антропологии как дисциплине в российской традиции // Этнографическое обозрение. 2005. Т. 2. С. 6-7.. Но сущностная трансформация еще не закончилась.