Шла и продолжается яркая дискуссия с конца 1990-х гг. по вопросу, в какой форме должна быть кооперация между западными антропологами и их коллегами, работающими в рамках российской этнографической традиции; может ли переименование академических институтов уже гарантировать успешную переориентацию в антропологии? Сомнения по поводу движения к модернизации остаются: «Действительно ли русские <...> и другие посткоммунистические этнографы <...> хотят стать антропологами и таким образом участвовать в интеллектуальной революции? -- спрашивает Питер Скальник. -- Или продолжат прятаться за меняющимися ярлыками этнологии?» Затем он продолжает: «Если их цель первое, то они должны перевести, изучить и усвоить обширный мир антропологической литературы, что позволит им тщательно и открыто пересмотреть большую часть своих произведений вплоть до нынешнего дня» Tishkov V. U. S. and Russian anthropology: Unequal dialogue in a time of transition // Current Anthropology. 1998. Vol. 39, no. 1. P. 10.. Ему, однако, возражал Валерий Тишков, который характеризовал западную критику и растущее западное влияние как новую форму культурного империализма со стороны антропологической постсоветологии. И реакция Тишкова понятна, поскольку «социалистическая эра антропологии» Skalnik P My Preferance Lies. Р. 36. произвела на свет (в противоречии с личным опытом Питера Скальника) очень неплохую литературу даже в прокрустовом ложе исторического материализма, в частности под ярлыком этноисторических исследований в русской науке и badania etnohistoryczny -- в польской. Это в полной мере сложная ситуация, особенно во времена, когда напряжение растет на глобальном уровне и когда этнические меньшинства уже во многих частях Евразии снова становятся объектами гегемонистской политики.
По сути дела, западная научная литература, теории, гранты ныне циркулируют с большей свободой (хотя сейчас в разных регионах по-разному) в Восточной Европе и Центральной Азии после десятилетий изоляции. Наверное, процесс этот необратим, но оказывает специфическое воздействие на научные сообщества и исследовательские биографии, усиливая стремление к соревнованию между существующими лагерями, стимулируя появление новых групп и новых направлений, отнюдь не всегда на пользу отдельному индивидууму. Достаточно сказать, что для более тесной кооперации и победного результата более желательно, чтобы не было какой-либо борьбы с коллегами, которые при нынешних обстоятельствах могут осознавать себя как более юные партнеры в соревновательном движении. Партнеры, которые защищают свои региональные интересы и, кстати, нуждаются в дополнительных аргументах касательно пользы для них того теоретического и идеологического импорта, который мы им зачастую навязываем Kosmarski A. Space, power, and prestige in the academic field: A case-study of Russian scholars // Focaal -- European Journal of Anthropology. 2009. Vol. 53. P. 91-93; Scheffel D. Z. The Past and the Future. Р 34-35..
По этой причине мне и ныне симпатичен аргумент Сергея Соколовского: прежде чем отбрасывать старые наработки, которые вдруг показались устаревшими, и заменять их новыми идеями, которые еще не проверены на дееспособность, нам нужно проверить и обсудить прежние Efimov A. The state of the discipline in Russia. Р. 777.. Я думаю, что сбалансированный импорт новых подходов, основанный на теоретически ведущей этнографии в комбинации с усилением обмена идеями с регионами может помочь достичь лучшего взаимопонимания и ориентации в этом процессе трансформации (и взаимного обмена знаний). Историческая антропология может играть связующую роль благодаря своей близости этнографическим программам академических институтов, где история, антропология, археология и историческая лингвистика традиционно комбинируются в междисциплинарных исследованиях.
Ясно, что исследования в области исторической антропологии в Евразии вряд ли будут успешными, если лишь импортировать теоретические инструменты из инвентаря уже разработанного для других, например «Кении, постколониального Пакистана или Западной Европы» Rogers D. Historical anthropology... P. 635.. Их нужно применять к подходящим дискурсам в разных частях Евразии и увязывают как с региональными особенностями, так и с ориентацией на теоретические дискуссии по всему миру. Но как вообще можно делать подобное без критики традиций и остатков колониальных практик? Да, эта критика должна быть объективной, конструктивной, фактической и конкретной. И тем не менее она должна звучать.
Защищенный? -- подчиненный? -- интегрированный?
Инсценированные коммеморации так называемых добровольных вхождений в Российскую империю (фактически это идеологическая метафора колониальных аннексий) заставляют нас акцентировать проблему и включиться в дискуссию, хотя она может быть и не очень удобной. В сентябре 2009 г. Калмыцкий институт гуманитарных исследований -- ветвь Российской Академии наук -- организовал международную конференцию «Единая Калмыкия в единой России. Сквозь века в будущее» (название, конечно, содержит аллюзию с российской правящей партией «Единая Россия»). Однако этот форум стал своего рода «вешалкой», на которую подвесили празднование 400-летия «добровольного вхождения» калмыков в состав Российского государства и где обсудили давно уже заезженные темы: этногенез и этноистория калмыков-ойратов и их межкультурные отношения в России и Центральной Евразии.
Аналогичные празднования имели тогда место и в других частях России: Удмуртия праздновала 450-летнюю годовщину в 2008 г., а башкиры и черкесы -- в 2007 Латыпов Р Ф. Надежный форпост России: Добровольное вхождение Башкирии в состав Русского государства и национальная идея России // Бельские просторы. Проза. Поэзия. Публицистика: Ежемесячный общественно-политический и литературно-художественный журнал. 2007. Т. 8, № 105. С. 109-114.. В этом же году торжественно праздновалось и 300-летие присоединения Хакассии. Была напечатана золотая медаль по этому случаю, которая весила 1 килограмм и стоила 1,5 млн рублей. Этот тип культурной памяти, понятно, отражает историческую реальность только в очень ограниченных рамках, и семантика этих празднеств будит разногласия даже между самими местными их организаторами. Однако прагматизм превалирует, поскольку, как Виктор Шнирельман показал применительно к чеченцам и ингушам, эти празднования сопровождаются финансовой поддержкой, большими деньгами со стороны федерального бюджета, которые идут в хронически недофинансируемые провинциальные инфраструктуры на реконструкцию дорог, больниц и школ Shnirelman V. A. A Revolt of Social Memory: The Chechens and Ingush against the Soviet Historians // Reconstruction and Interaction of Slavic Eurasia and its Neighboring Worlds (Slavic Eurasian Studies, vol. 10) / ed. by O. Ieda. Sapporo, 2006. Р. 283..
Раз деньги идут на такие благие цели, исторические факты оказываются просто разменным товаром, поскольку данные ясно опровергают утверждение, что те или иные группы добровольно входили в Российскую империю. В противовес официальной исторической политике, восстания башкир и удмуртов против растущей власти династии Романовых все еще занимают выдающееся место в исторических спорах Трепавлов В. В. Добровольное вхождение в состав России. Торжественные юбилеи и историческая действительность // Вопросы истории. 2007. № 11. С. 155-162.. Что касается калмыков, которые сформировались в нацию к концу XIX в. и устраивали протесты против имперских практик даже в течение двух мировых войн, что и превратило их в один из «наказанных народов» после 1945 г., мой коллега Майкл Ходарковский и я всегда считали, что от своих первых контактов с Московским государством вплоть до насильственного исхода в 1771 г. их ханство составляло почти независимую конфедерацию Khodarkovsky M. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600-1771, Ithaca, NY, 1992; Schorkowitz D. Die soziale und politische Organisation bei den Kalmьcken (Oiraten) und Prozesse der Akkulturation vom 17. Jahrhundert bis zur Mitte des 19. Jahrhunderts: Ethnohistori- sche Untersuchungen ьber die mongolischen Vцlkerschaften (Europдische Hochschulschriften, Reihe XIX, Volkskunde, Ethnologie; Abt. B, Ethnologie, Bd. 28). Frankfurt am Main, 1992. S. 241-247. Ср.: Ro'i Y. The transformation of historiography on the “Punished Peoples” // History & Memory. 2009. Vol. 21, no. 2. P 153-158; Шорковитц Д. Калмыки (1943-1945) // Энциклопедия изгнаний: депортация, принудительное выселение и этническая чистка в Европе в XX веке / под ред. Д. Брандеса, Х. Зундхауссена, Ш. Трёбста. М., 2013. С. 212-215.. Итак, за редким исключением, подавляющее большинство нерусских национальностей имели опыт подчинения и сопротивления в ходе их интеграции.
Приукрашивание колониальной экспансии и вызванных экспансией трансформаций имеет давнюю традицию. Выражение «добровольное вхождение» глубоко укоренено в сталинской историографии, которая провозглашала «добровольное присоединение», например, в панегирических книгах о бурятах в 1950 г. Цибиков Б. К вопросу о добровольном присоединении Бурят-Монголии к России. Улан-Удэ,
1950. и о черкесах Алексеева Е. П., Калмыков И.Х., Невская В. П. Добровольное присоединение Черкессии к России: к 400-летнему юбилею. Черкесск, 1957.. Затем несмотря на растущий критицизм быстро последовала серия подобных публикаций о киргизах в конце 1950-х гг., о казахах, калмыках, и снова о киргизах в 1980-е гг. Джамгерчинов Б. Д. Присоединение Киргизии к России. М., 1959; Эрдниев У. Э. Добровольное вхождение калмыцкого народа в состав России: Исторические корни и значение. Элиста, 1985; Добровольное вхождение Киргизии в состав России и его прогрессивные последствия / под ред. С. И. Ильясова, А. К. Карыпкулова. Фрунзе, 1986; Шоинбаев Т.Ж. Добровольное вхождение казахских земель в состав России. Алма-Ата, 1982.
Напомним, что Лоуэлл Тиллет, чья работа стала эталоном, раскрывает идеологический конструкт «мифа о дружбе». В своей книге «Великая дружба» он саркастически констатирует его сущностную логику: «Наиболее невероятная часть этой темы о добровольных аннексиях -- это утверждение, что нерусские народы участвовали в процессе. Во всех случаях аннексия была в согласии с их желанием, в ряде случаев они сами инициировали присоединение и помогали его осуществлять; в ряде случаев люди даже жаждали аннексии вразрез с желаниями своих правителей. Рисуется удивительная картина:...эти люди, которые в большинстве случаев были неграмотны и крайне разобщены -- имели внешнюю политику?!» Tillet L. The Great Friendship. Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapell Hill, NC, 1969. P. 335. И Баймирза Хаит в связи с празднованием вышеупомянутой казахской годовщины в 1981 г. верно уловил скрытую интенцию: заменить «покорение» -- «покровительством, защитой» HayitB. Some reflections on the subject of annexation of Turkestani Kazakhstan by Russia // Central Asian Survey. 1984. Vol. 3-4. P. 63..
Продолжающаяся череда этих событий ставит вопрос о том, какую функцию они выполняют. Коротко говоря, я рассматриваю это как единый ресурс «одобрения», служащий различным целям: а) камуфляж континентальной колониальной экспансии; б) развитие мифа дружбы народов в мультинациональном государстве, несвободном от так называемых этнических конфликтов; в) аргумент в пользу прогрессивных сдвигов в обществе, где колонизуемые получают от колонизаторов некий «цивилизационный проект». В любом случае вновь именно историческая антропология имеет потенции включиться более интенсивно в исследование колониальных трансформаций в России, СНГ и Китае. А это сегодня явный пробел в исторических и региональных исследованиях.
Континентальный колониализм в Евразии: сравнительный взгляд
Мало в мире регионов, которые могут конкурировать с Евразией в этническом разнообразии, мультикультурных наслоениях и наличии временных longue durйe -- весьма продолжительно развивающихся во времени исторических структур, которые могут быть определены и отслежены по письменным, археологическим и лингвистическим источникам в различных частях этого двойного континента. Евразия -- лаборатория для исторической антропологии, репозиторий для теорий, методов и инновационных перспектив. Гегемонистский поиск многонациональными государствами путей социальной сплоченности и стратегии культурной гомогенизации вызывает различные формы сопротивления, поистине являющегося долговременным фактором евразийской истории, вполне актуальным и в наши дни. Рисуя блестящие перспективы для кросс-дисциплинарного подхода, необходимо, как сказано выше, пересмотреть социалистические и предреволюционные этнографические исследования, с одной стороны, а с другой стороны -- создать свежий формат социокультурной антропологии. Вот почему исследовательская группа Института Макса Планка по социальной антропологии (Историческая антропология в Евразии) избрала цель в своем среднесрочном планировании сосредоточиться на отношениях между этническими меньшинствами и государством Для детальной информации см.: URL: http://www.eth.mpg.de/4796685/EMSE_proje of final report.pdf.
Базовая идея заключается в том, чтобы связать концепцию фронтира Внутренней Азии, предложенную Оуэном Латтимором Lattimore O. Inner Asian Frontiers of China (American Geographical Society Research Series. Vol. 21). 2nd ed. New York, 1951. и позже разработанную Барфильдом, Ходарковским, Пердью Barfield Th. J. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China. Cambridge, MA, 1992; Khodarkovsky M. Russia's Steppe Frontier...; Perdue P China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, 2005. и многими другими -- c созданной Майклом Хехтером моделью «внутреннего колониализма» Hechter M. Internal Colonialism: The Celtic Fringe in British National Development. New Brunswick, NJ, 1999. и, таким образом, продвинуться по пути выработки теории «континентального колониализма», осознавая отличия его от «заокеанского» собрата. Сравнение колониального управления в мультинациональных государствах -- Китае и России -- может показать, как отличаются и в чем они близки в плане отношений со своими национальностями. Исследование правительственных механизмов в России и Китае, которые управляли местным этническим разноцветьем с начала XVII в., могут объяснить, как малые группы классифицировались в прошлом со всеми последствиями для понимания политики национальной идентичности в социалистических государствах ХХ в. Schorkowitz D.: 1) Imperial Formations and Ethnic Diversity: Institutions, Practices, and Longue Durйe Illustrated by the Example of Russia (Max Planck Institute for Social Anthropology Working Paper, vol. 165. Halle (Saale), 2015; 2) Dealing with Nationalities in Imperial Formations: How Russian and Chinese Agencies Managed Ethnic Diversity in the 17th to 20th Centuries // Managing Frontiers in Qing China: The Lifanyuan and Libu Revisited (Brill's Inner Asian Library 35) / eds D. Schorkowitz, Chia Ning. Leiden, Boston, 2017. P. 389-434.. Эта диахроническая перспектива на центральные институты, созданные для того, чтобы регулировать отношения, выраженные данью, налогами, службой, правовой системой и кооптацией элит, как ожидается, прольет новый свет на их трансдлительные и кросс-эпохальные функции как для интеграции мультинациональных государств, так и динамики отношений между этническим большинством и меньшинствами, особенно во времена кризисов и коллапсов Ср.: Burbank J. The Rights of Difference: Law and Citizenship in the Russian Empire // Imperial Formations / eds A. L. Stoler, C. McGranahan, P. C. Perdue. Santa Fe, 2007. P. 77-111; Schorkowitz D. Staat und Nationalitдten in RuЯland..
Юго-Восточная Азия, будучи еще одним макрорегионом Евразии, представляет в определенном смысле «тест случай», поскольку континентальные (Китай и Индия) и заморские (Франция) влияния частично накладывались здесь одни на другие. Более того, роль и деяния государства надо рассматривать раздельно, учитывая влияние религии и культуры Ladwig P Schools, Ritual Economies, and the Expanding State: the Changing Roles of Lao Buddhist Monks as `traditional intellectuals' // Buddhism, Modernity, and the State in Asia: Forms of Engagement / eds J. Whalen-Bridge, P. Kitiarsa. New York, 2013. P. 63-91; Tappe O. : 1) A Frontier in the Frontier: Socio-political Dynamics and Colonial Administration in the Lao-Vietnamese Borderlands // The Asia Pacific Journal of Anthropology. 2015. Vol. 16, no. 4. P. 368-387; 2) Frontier as Civilization? Sociocultural dynamics in the Uplands of Southeast Asia // Anthropology and Civilizational Analysis: Eurasian Explorations / eds J. P. Arnason, Ch. Hann. Albany, 2018. P 193-218; 3) Geschichte, Nationsbildung und Legitimationspolitik in Laos. Mьnster, LIT Verlag, 2008.. В Лаосе, например, отношения между этническими меньшинствами в горах и группами, живущими в долинах, оформляются и опосредуются главным образом буддизмом, его идеями управления государством и его политическими технологиями власти. Как и в соседнем Вьетнаме и других частях постсоциалистической Евразии, национальное строительство в Лаосе сегодня основывается преимущественно на культурных традициях, религиозной идентичности, историческом наследии Schorkowitz D. Geschichte, Identitдt und Gewalt im Kontext postsozialistischer Nationsbildung // Zeitschrift fьr Ethnologie. 2010. Vol. 135, no. 1. S. 97-158..