Борьба за гегемонию в Евразии заставила сначала чужеземные, а затем быстро «аккультурированные» династии Китая (Юань и Маньчжурская Цин) и России (Рюриковичи, но в основном уже Романовы) аннексировать огромные территории, мотивируя это якобы необходимостью безопасности фронтира. Это «сделало их искусными в политике фронтира» Barfield Th. J. The Perilous Frontier... P. 275. -- Ср.: Giersch C.P A Motley Throng': social change on Southwest China's early modern frontier, 1700-1880 // The Journal of Asian Studies. 2001. Vol. 60, no. 1. P 88-90.. Трансформируя вновь захваченные территории во внутренние колонии, эти «фронтирные политики» «прекрасно понимали слабость трайбалистской организации в степи и пути ее эксплуатации» Barfield Th. J. The Perilous Frontier. P 275.. Синтез обоих этих подходов (фронтир и внутренний колониализм) становится гораздо более понятным в сравнении с более близкими моделями непрямого правления, которые практиковались британским морским колониализмом в Индии Bayly Ch. A. Indian Society and the Making of the British Empire. Cambridge, 1988; Dirks N. Castes of Mind: Colonialism and the Making of Modern India. Princeton, NJ, 2001. или Францией в Индокитае.
Изучение колониального опыта в Евразии открывает важность сравнительных подходов к путям и степени культурного проникновения и импорта модернизации. Это было отмечено давно Ходарковским, который подчеркнул, что «ни частные британские предприниматели, ни государственные (можно добавить сюда, кстати, и французских. -- Д. Ш.) не имели интенции заселить Индию британскими колонистами или активно обращать туземцев в христианство. Россия, наоборот, стремилась объединить оба эти фактора, приводя христианских поселенцев в районы, где доминировали мусульмане, и одновременно интенсивнее обращая местных жителей в христианство» Khodarkovsky M. Russia's Steppe Frontier. P 228. Ср.: Khodarkovsky M. Between Europe and Asia: Russia's State Colonialism in Comparative Perspective, 1550s-1900s // Canadian-American Slavic Studies. 2018. Vol. 52, no. 1. P 1-29; Schorkowitz D. Was Russia a Colonial Empire? // The Shifting Forms of Continental Colonialism: Unfinished Struggles and Tensions / Eds D. Schorkowitz, J. Chavez, I. Schrцder. Palgrave Macmillan, Springer Nature Singapore, 2019..
Будучи вовлеченными в общение с местным населением в гораздо большей степени, российские военные и бюрократы, купцы, крестьяне, рабочие и интеллектуалы обеспечивали гораздо более значительную степень западного влияния и распространения ориентированной на Европу модернизации вместе с русификацией (а позже -- советизацией). Продолжающееся продвижение России от непрямого к прямому управлению в конечном итоге приводило к вынужденной интеграции, как это было и в случае экспансии Хань китайцев в пределы Внутренней Азии. Иным было правление британцев в Индии, где Великобритания стремилась получить максимальный доход, что приводило к иным социокультурным трансформациям колонизуемых. Симптоматично, что между 1868 и 1910 гг. расходы царской России в Русском Туркестане почти постоянно в два и более раза превышали доходы от этих областей, в то время как в Индии «местные доходы шли на содержание большой армии, составленной преимущественно из туземных войск, что делало Британию мировой силой на земле, как и на море» Morrison A. St. Russian Rule in Samarkand, 1868-1910: A Comparison with British India. Oxford, 2008. P 31; Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865-1923. Bloomington, 2007..
Мы могли бы, таким образом, ожидать, что эти две формы колониализма вызывают и разные формы эксплуатации, каждая из которых различается результатами в преобразовании социальной системы и культурных идентичностей. Как всегда, местное общество было «первичным экраном», на котором отражались колониальные практики и проекты. Это как раз то, что Бернард Кон имел в виду, когда утверждал, что «один из первых предметов исторической антропологии или антропологической истории -- это колониальная ситуация» Cohn B. S. An Anthropologist among the Historians... P. 44. -- Ср.: Balandier G. The Colonial Situation: A Theoretical Approach // Social Change: The Colonial Situation / ed. by I. Wallerstein. New York, 1966. P. 34-61; Sivaramakrishnan K. Situating the Subaltern: History and Anthropology in the Subaltern Studies Project // Reading Subaltern Studies: Critical History, Contested Meaning and the Globalization of South Asia / ed. by D. Ludden. London, 2002. P. 212-255, где трансформация прогрессирующе меняет стиль жизни, организацию поселения, правовые системы, структуры родства и отношения обмена. Такие изменения можно наблюдать не только по следам прибытия казачества в Сибирь, на Кавказ и Среднюю Азию, но также следуя за движением династии Цин в Монголию, Синьцзян, Тибет и Юньнань, где китайский колониализм демонстрирует похожее переключение с непрямого правления на прямое и где китаизация приводила к похожему результату, что и русификация в западных областях Евразии. Современные уйгуры, чья идентичность была основана на жизни в оазисах (Кашгар, Турфан и Кочо) и на исламе, были грубо «переоформлены» китайским цивилизационным и национально-строительным проектом и могут служить очередным примером внутреннего колониализма Beller-Hann I. Community Matters in Xinjiang, 1880-1949. Toward a Historical Anthropology of the Uyghur (China Studies, vol. 17). Leiden, 2008; Gladney D. C. Internal Colonialism the Uyghur Nationality: Chinese Nationalism and its Subaltern Subjects // Cahiers d'Etudes sur la Mлditerranлу Orientale et le monde Torcolranien. 1998. Vol. 25. P. 1-12..
По направлению к исторической антропологии колониализма
В своей книге Генри Юль выносит на рассмотрение преимущества долгого и разнообразного общения между Китаем и Западом, последовавшим по стопам Марко Поло, выражая при этом восхищение достижениями этой древней цивилизации. Но сегодня нам стоит держать в уме две вещи: не только актуальные культурные активы из далекого прошлого, но также опустошительный эффект от колониальной mission civilisatrice, будь это Китай, Россия, Оттоманская империя или даже Индия (если мы сошлемся на мнение Сьюзан Бейли о «всемирно-исторической миссии» Великой Индии) по отношению к этническим меньшинствам Bayly S. Imaging `Greater India': French and Indian visions of colonialism in the Indic mode // Modern Asian Studies. 2004. Vol. 38, no. 3. P. 703-744. -- См. также: Bhattacharya S. India-Myanmar Relations: 1886-1948. Kolkata, 2007..
Поскольку наше короткое путешествие подходит к концу, можно уже подвести некий итог. Мы постарались изучить несколько линий практики исторической антропологии в различных местах Евразии и выделили метод «теоретически информированной практики» Comaroff J., Comaroff J. Ethnography and the Historical Imagination. P. IX., который, по сути дела, является междисциплинарным подходом. Он принимает во внимание существенную взаимозависимость в изучении социальных систем и идет далеко за рамки призыва Клиффорда Гирца «делать этнографию». С учетом (и в контрасте) эмпириокритической и деконструктивной тенденций в постмодернизме с его все более быстро вращающимися поворотами (лингвистическим, пикторальным, культурным, имперским и т. д.) можно не согласиться с выводом известных авторов -- Джон и Джин Комарофф, сделанном на африканском материале, что историческая антропология овеществляет «“длящуюся ценность”... в которой этнография и культура остаются живыми» Comaroff J., Comaroff J. Ethnography and the Historical Imagination. P. IX.. Фактически распространение транснациональных, транскультурных и глобальных исследований в последние годы указывает, по моему мнению, на то, что новая, постмодернистская культурная история уже прошла свой апогей и что новые формы усовершенствованной социальной истории скоро будут востребованы Kalb D., Tak H. Introduction: Critical Junctions Recapturing Anthropology and History // Critical Junctons: Anthropology and History Beyond the Cultural Turn / eds D. Kalb, H. Tak. New York, Oxford, 2005. P. 2..
Однако несмотря на уверенность, что колониальные исследования по Африке и Индии имеют огромную ценность, мы должны спросить себя, до какой степени это знание может быть попросту перенесено и приложено к евразийскому содержанию. Например, странно верить в то, что написание исторической антропологии Нижнего Новгорода будет успешным, если мы будем опираться на инвентарь нескольких устаревших теорий (например, ориентализм), протестированных в Кении, Пакистане, Западной Европе или где-либо. Роджерс, чья работа ярко освещает практики и моральные ценности старообрядцев маленького русского города Се- пыч, расположенного на верхней Каме, прекрасно показывает, как долгая этнографическая полевая работа в соединении с архивными разысканиями может произвести новое знание о древних традициях, которые даже сегодня могут продолжать влиять на социальное поведение. Мы, очевидно, должны держать аккуратный баланс между необходимым импортом идей и необходимостью оценивать «длительные сдвиги и непрерывности» Rogers D. Historical anthropology... P. 637. Cp.: Rogers D. The Old Faith and the Russian Land: A Historical Ethnography of Ethics in the Urals. Ithaca, NY, 2009. Евразии с ее собственным развитием и своеобразными чертами, одной из которых является континентальный колониализм, столь отличающийся от своего заморского собрата.
Колониальные и постколониальные исследования -- это часть и раздел исторической антропологии. Они содержат, по меньшей мере, три относящихся к делу характеристики. Первая особенно заметна по контрасту с европейским и американским нежеланием разбираться со своим колониальным прошлым. Речь идет о ранней советской критике царского колониализма, которая распространилась уже накануне Октябрьской революции. Потом она получила гораздо более интенсивное развитие благодаря большей частью сталинской амбициозной политике Коминтерна -- влиятельного глашатая для антиколонизационных движений в Китае, Турции и Индии в то время. Впрочем, размах этой критики был ограничен «старым режимом», был очень скоро замещен предвоенным патриотизмом и никогда уже за эти пределы не выходил, таким образом, просто скрывая ужасы большевизма, сталинский террор и депортации, так же как и брежневскую борьбу за русификацию. Фактически, фокусируясь на цезуре 1917 г., советские обвинения царского колониализма сознательно переводили внимание от продолжения имперских традиций и гегемонистского мышления, которые выходили на свет во времена кризисов: когда «репрессированные народы» были депортированы во Вторую мировую войну или когда советское правительство отвергало требования суверенитета со стороны ряда народов в конце 1980-х гг.
Вторая характеристика -- это поразительный аргумент ех ni.hi.lo, состоящий в том, что колониальные и постколониальные исследования на Западе связаны, главным образом с Африкой и Латинской Америкой, а также Средним Востоком, Юго-Восточной Азией и Индией, таким образом почти полностью проходя мимо Китая, Российской и Оттоманской империй. Вдобавок, в противоречии со всеми обещаниями времен гласности и перестройки, не происходит возрождения славных традиций ранних советских исследований Востока. «1989-й год не празднуется здесь как веха деколонизации, -- сетует Купер. -- И мусульмане Центральной Азии, завоеванные царями и подчиненные насильственно модернизационному проекту Советов, не являются объектом морального и политического внимания, подобно мусульманам Северной Африки, колонизированным французами» Cooper F. Postcolonial Studies and the Study of History // Postcolonial Studies and Beyond / eds A. Loomba, S. Kaul, M. Bunzl, A. Burton, J. Esty. Durham; London, 2005. P 410.. Этот несбалансированный подход к двум колониализмам, в свою очередь, есть отражение того факта, что евразийские гегемонистские силы не чувствуют ответственности за свое колониальное прошлое. Наоборот, они продолжают утверждать свое колонизационное присутствие, изредка камуфлируя его идеологиями «цивилизации», «модерновости» и «гармонии», что и избавляет их от болезненных дебатов касательно политических последствий и компенсаций колониализма.
Этнонациональные представители, с другой стороны, после того, как сначала выступали за уничтожение старой колониальной зависимости, позже возродились в качестве этнополитических деятелей, которые «усердно создавали больше национальностей» Gladney D. C. Relational alterity.. P 447. -- Ср.: Balzer M. M. The Tenacity of Ethnicity: A Siberian Saga in Global Perspective. Princeton, Nj, 1999. P 203-226. со скрытой иной раз повесткой дня, преследующей личные интересы, в то время как лоббируются, как кажется, вопросы меньшинств и повышения статуса для этнических групп. Имея дело с колониальным прошлым, этничностью и подвергнутой селекции историей, они стремятся на этой основе сконструировать особенную историческую память, разработанную для «запоздалых», или все еще угнетенных формирующихся, наций.
Центральные институты отвечают на этот вызов своей собственной политикой истории. В настоящее время в Российской Федерации официально отдают предпочтение русско-центристской концепции, адепты которой пытаются «ликвидировать» этнокультурную гетерогенность с помощью «ключевой концепции “российской цивилизации”» Shnirelman V. A. Stigmatized by history. P 113., конструируя при этом идентичность российского гражданина (россиянин), созидая «российскую государственную нацию» Тишков В. А. Российский народ: история и смысл национального самосознания. М., 2013. Такого же мнения придерживается и В. Зорин (Зорин В. Ю. Стратегия государственной национальной политики: традиционность и новые подходы к укреплению единства многонационального народа России (Российской нации) // X конгресс этнографов и антропологов России: тезисы и доклады, Москва, 2-5 июля 2013 г. / ред. М. Ю. Мартынова, Н. А. Лопуленко, Н. А. Белова. М., 2013. С. IXXI). Разумеется, что с такой постановкой вопроса согласны далеко не все в российской науке. Ср.:
Бузин В. С. О нации и национализме // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2018. Т. 63. Вып. 1. С. 311-324; SchorkowitzD. Dealing with Nationalities in Imperial Formations... P. 10-11.. В Китайской Народной Республике, которая является содружеством очень разных наций и культур, идеи и догмы маосистского социализма были заменены сомнительными обещаниями участия каждого в «блаженстве экономического процветания». Это, однако, усилило центробежные силы в периферийных регионах и проложило дорогу авторитарному супернационалистическому культурализму, основанному на конфуцианском мышлении о строгости, прилежании и патриотическом обучении Schmidt-Glintzer H. China. Vielvцlkerreich und Einheitsstaat. Von den Anfдngen bis heute. Mьnchen, 1997. S. 236-241; Yang H. The politics of writing history in China. P. 131-134.. Не видно, чтобы в России, Китае или многонациональных странах СНГ хотели бы порвать с колониальным прошлым. Как результат -- продолжительные поля напряжения между государством и недоминирующими национальностями и религиозными меньшинствами увековечиваются и усиливаются в Евразии.