ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
«НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
«ВЫСШАЯ ШКОЛА ЭКОНОМИКИ»
Факультет гуманитарных наук
Школа филологии
Выпускная квалификационная работа
Крутояры: рассказы
Новомлинова Полина Михайловна
Москва 2020
Степа и Женя стояли наверху Дурман-горы. Галлюцинации не приходили. Хотя мальчики очень ждали. Даже голова не болела и не кружилась. А в школе рассказывали, что будет. Волжский берег с Дурман-горы был похож на рот какого-то великана, который хотел пить и заглотнул прямо из реки. Его зубы белели меловыми вершинами. Поверхность горы была изрыта ямами разной глубины. Туристы искали здесь клад Степана Разина.
- Как на Луне, - скидывая с себя рюкзак, сказал Женя.
- Дааа. Ну что, обратно?
Они забирались на вершину в самое пекло. Спина болела от прямых, грубых лучей солнца, ноги в кедах запотели и просились на свежий воздух. С каждым шагом в Степе усиливалось чувство вины. Для него это был не поход, а побег от родителей, от выбора, от начинающихся изменений. Дома остались мама и папа, которые, Степа был уверен, будут счастливы и без него. За это он на них и обиделся и просто сбежал.
- Степ, ты что? Мы три часа сюда перлись, - Женя смотрел снизу вверх на Степу и морщился из-за слепящего солнца. - Давай посидим немножко, подождем. Вдруг начнется.
Женя по дороге вспоминал апрельский дождь. Земля была черной и пахла сошедшим снегом. Женя стоял около школы. Дождь заканчивался, из туч вытряхивали последние капли. Они были, как на подбор, крупные. Одна такая угодила ему на голову. Простое мокрое тук, а Женя сразу всё решил. Идти в поход. Идти в поход, чтобы мама, наконец, поняла, что он тоже сильный, что его не надо оберегать. А в поход он позовет Степку. Вместе они пройдут как можно дальше, и, если хотя бы неделю протянут самостоятельно, вернутся другими - взрослыми.
Вышли они рано. Рассвет встретили в дороге. Перекусили на ходу. Женя стал разбирать рюкзак. Бутерброды с сыром слиплись в целлофановых пакетах. Женя отложил их в сторону. На дне рюкзака рука нащупала дикие яблоки, сорванные по дороге, и огурцы. Женя протянул огурец с двумя яблоками Степе и стал искать запасы в его рюкзаке. Наткнулся на книжку.
- А это ты зачем взял? - Женя показал обложку «Разина» Хлебникова. - Да она там уже месяц лежит. Это я у деда в музее стащил.
- Лучше бы ты сегодня у мамки картошку стащил, - Женя открыл книгу наугад и с тяжеловесными паузами почти прокричал. - «Рог гор, рави вар. Вари, рав».
- И где тут клад? - за спинами Степы и Женя появился мужчина. Он держал в руках пакет из магазина с надписью «Спасибо за покупку!» и лопату, был бос и в плотной рубашке желтого цвета и полосатых штанах, серая полоска чередовалась с чуть менее серой. - Неужто вы первее меня нашли и выкопали?
Не дождавшись ответа мальчиков, мужчина стал спускаться с горы.
- Ладно, пойду хоть коровьего говна соберу, - говоря уже с сам с собой, он быстро исчез за деревьями в овраге.
- Это что новый пастух?
- Да какая разница! Я же тебе говорил, что клад - это все фигня! И галлюцинаций тоже не будет!
- А я верил что ли? - Степа встал и подошел к обрыву. - А что? Может, мы и протянем неделю? Только искать будут. Надо дальше уходить. Виноград, - Степа любил прозвище Жени и чаще всего называл его именно так, - как думаешь, он прям тут сбросил свою княжну?
- Кто? Разин? Нет, ты знаешь, я читал, что вон от того дерева надо 10 шагов на север и 30 шагов на юг.
- Да иди ты.
Волга пошла пятнами, по ней поползли мурашки. Степа заметил кусочек горы, который смахивал на чей-то профиль. Не успел крикнуть об этом Женьке, как профиль стал медленно сползать вниз и с грохотом опустился на берег. На глазах у Степы горизонт стал закругляться. Он машинально присел. «Виноград», - только успел крикнуть он. Женя подбежал с рюкзаком к обрыву.
Мальчики почувствовали рывок и качнулись вперед. Та часть горы, на которой они теперь были, отсоединилась от скалы и полетела. Степа сидел с закрытыми глазами, Женя - в обнимку с рюкзаком. Тогда они впервые увидели, как выглядит река сверху. Издалека показался теплоход с людьми. Они махали на берег, хотя там никого не было. Женя подполз к краю обломка и рассматривал рыбаков, которые сидели, кажется, в деревянных лодках.
Степа и Женя плыли медленно, периодически их побалтывало - мешали облака-брокколи, которые мальчики задевали головами. Вода сменилась землей. Деревья, следующие друг за другом, сшивали каменистое тело холмов. «Можно, Степа, открывай глаза, уже земля», - Женя знал, что Степа боится воды, потому что так и не научился плавать далеко. Степа узнал свою яблоню на вершине холма, где одиноко стоял их дом. Но дома рядом не было.
Окно Степы выходило на Волгу и холмистый берег. Рецепт этого слоеного пирога он выучил наизусть.
В ясный день вода колола глаза своей синевой, туманным утром сверху посыпалась сахарной пудрой, а к вечеру над ней разливали розовое масло. В начале лета река выплескивалась на небо. К концу становилась зеленой от рассыпанных в ней травянистых камешков.
Река была очень аппетитной на вид, особенно в жару. А бывало что и надоедала. Это как утолить жажду. Наберешь полный стакан, пьешь так, что захлебываешься. Вода сначала кажется сладкой-сладкой, а как напьешься, заполнит желудок и только дразнит его своей пустотой. «Дети Африки без воды. Не попить, не искупаться. А тебя в Волгу не загнать! Не стыдно?» - начнет ругаться мама. Нет, мама, не стыдно, зачем мне вода, если я уже напился, а у меня еще есть горы.
Река - созерцание, лень, вечное насыщение. Ее же из окна видно, а горы - действие и вечная жажда. Надо встать с кровати, выйти из дома, тогда покажутся только каменные макушки, пройти через огород с картошкой, обогнуть курятник, открыть калитку и, наконец-то, встретиться с горами, вставшими в полный рост. Ну, как горы? Холмы. Научились у Волги - подныривают друг под друга. Где-то они сталкиваются и равномерно разливаются на две стороны, где-то после удара первая навсегда застывает и устало ждет, когда сможет выплеснуться, а вторая навсегда поддерживает первую. На холмах сухо до хрипоты и твердых шариков в горле.
В своем селе, Белогорское, Степа любил всё. Двор, куриц, дорогу до школы, местного дурачка, который ходил по селу со сломанным фотоаппаратом, сланцы, которые потерял в Волге, Волгу, рынок, пастилу из яблок, яблоню.
Их анис во дворе был его ровесником - обоим по одиннадцать лет. В разные годы у дерева была особая жизнь. Когда-то, напитавшись снегами и талой водой, на нем по очереди загорались и краснели десятки лампочек, когда-то только одиноко переговаривались листья.
Степе нравилось наблюдать за деревом. Вечерами он мог сидеть под яблоней и гадать, какое из яблок сорвется первым: «Нет, это крепкое. А вон то боится, как у него листочки вокруг дрожат. А останется то, которое не боится». Угадывал всегда дедушка, Тимофей Иванович, который возился рядом в огороде: «Вот и треснулось… время, значит, ему. Взяло все, что могло».
Степа верил, что дерево помогает ему. Оно скрывало от ссор родителей. Стояло чуть поодаль от дома, там, где были не слышны их споры. А еще оно делало его железным человеком. Как-то мама принесла бумажку, трясла ею перед папиным лицом. Они ругались, папа ушел остывать к магазину. Мама полезла в кухонный шкаф и достала из какой-то баночки гвоздь. «Мама, тебе зачем? Папа обидел?» - выбежал из комнаты Степа. «Да сдался мне твой папаня! Это для тебя. У тебя гемоглобин низкий. Будем из тебя железного человека делать», - и мама уходила в огород за яблоками. Она насквозь протыкала их гвоздем, а утром Степа их, продырявленные, съедал. За ночь дырки чернели и выглядели страшно, но были вкусными.
Но по-настоящему железным Степа почувствовал себя после того, как попал в больницу с аппендицитом. Степу повезли в город на скорой помощи. Он лежал на кушетке в машине, а в окно к нему заглядывали деревья и девятиэтажки. Тогда город показался ему пустым и неприветливым.
После операции Степа разглядывал розовые концы разреза - позвоночник какого-то насекомого, навсегда загнанного под кожу - ему было жаль себя, вернее, удаленного аппендикса. Степа без него теперь, видимо, уже не совсем правильный человек. Маме, которая пыталась успокоить, он не верил. Только доктор смог нормально объяснить. Он рассказал Степе, что на месте разреза появятся новые клетки и, словно броней, закроют его, а аппендикс ему бы и не пригодился. До чего же круто - была дырка и не стало. Ночами в больнице Степа ждал, что почувствует, как рана начинает затягиваться новыми клетками. Он старательно прислушивался к своему телу, но всё, что чувствовал - это голод и желание увидеть Волгу.
Папа Степы работал вахтовым методом. Месяц проводил в строительной бригаде в Ханты-Мансийске, месяц отдыхал. Первую неделю он возвращался в село, по дороге навещая родственников и друзей в Москве, Воронеже, Хвалынске и Энгельсе. Два последних города в списке менялись. Новые родственники объявлялись в других городах, а связи со старыми выцветали на чеках из магазинов. Еще неделю папа праздновал приезд домой. Баня, рыбалка, баня. Довольный и радостный, он гулял по гостям. Не разуваясь, проходил к столу и ставил на него ханты-мансийские угощения, купленные в любом другом городе, но только не в Ханты-Мансийске. Третью неделю папа отлеживался и делал что-то по хозяйству. Он передвигался из комнаты в комнату, выходил во двор, а вечером включал телевизор. Только на четвертой неделе он неожиданно появлялся в комнате Степы и задавал один и тот же вопрос: «Сын, я очень плохо себя вел?» Потом ставил пустую сумку в коридоре. Она напоминала ему о скором расставании и заставляла оживать для семьи.
До отъезда Степа с папой успевали съездить на рыбалку и посмотреть на фотографии Ханты-Мансийска в его телефоне. Степа не мог оторваться от большого экрана мобильного. Эти дома построил он, его папа? Теперь в них жили люди. Они выглядывали из окон, на рамах которых еще кое-где остались следы строительной пены и папиных рук.
«Счастливые», - думал Степа. Он мечтал, что папа построит ему такой же высокий дом. Жить бы на самом верхнем этаже. Там по-другому. Но со Степой папа не мог построить даже куб для домашки по геометрии. Степа каждый раз подолгу привыкал к этому человеку. Он пах, двигался, разговаривал по-другому. Это пугало.
После двух недель дома рубашки папы, поглаженные и постиранные мамой, остывали. Из них с собой он брал только две-три. Постепенно из дома выветривался мужской запах пота, кислый и въедливый.
В этот раз папа остался подольше. Мама уговаривала его взять их со Степой с собой, в Ханты-Мансийск. Тем более он давно говорил, что начал строить для них дом. Они ругались каждый день. Степа следил за ними с улицы.
Мама и папа сидели за столом в большой комнате. Степа ждал их на лавочке около курятника, под яблоней. Заходить в дом боялся. Сначала Степа пробовал озвучивать их. Но потом понял, что его слова к ним не лепятся, родители от них отмахиваются. Он предлагал им: «Мама, скажи, что у папы получаются очень красивые дома. Папа, а ты… а ты скажи, что больше не будешь выкапывать мамины цветы». Мама стала вставать из-за стола, ходить куда-то, возвращаться, вопросительно наклоняться над столом, где сидел папа. Потом окно из желтого превратилось в черное с синими отблесками - папа включил телевизор. А на кухне лампочка никак не загоралась, хотя Степа знал, что мама еще не приготовила на завтра суп. Степу никто не звал в дом, не гнал спать.
Дверь дома открылась. Из-за угла вышел папа в майке и шортах. Он сел на лавочку со Степой, положил свою руку на его шею и молча держал ее. Она касалась сына осторожно, не всеми пальцами. Папа закурил.
- Не получается у нас ничего с твоей мамкой, - рука затряслась и соскользнула с шеи Степы. Папа сам весь задрожал. Лавочка два-три раза пошатнулась туда-сюда. Степа ничего не стал говорить, потому что увидел маму, которая шла к ним. Папа больше не дрожал и отвернулся.
Мама взяла Степу за руку и повела домой: «Что за мода сидеть на лавочке в одиннадцать часов ночи?» В комнате она молча показала ему рукой на застеленную кровать. Степа разделся и лег. Через какое-то время пришла мама. В темноте было видно, как блестят уголки ее глаз. Халат пах жареным луком. Папа все еще не возвращался. Может быть, Степа прослушал, как он зашел в дом. «Ничего, пусть немножечко там посидит», - подумал Степа. Он уже знал, как под яблоней хорошо плачется.
Утром Степа застыл у двери на кухню. За мутным стеклом в узорах двигались фигуры. Мама - желто-розовое пятно халата, папа - темно-синее шорт. Будить Степу утром не стали, как будто извинялись за вчерашнее. Степа сделал небольшую щелку и посмотрел одним глазом в полоску появившейся кухни. Больше всего он боялся первого взгляда мамы.
Степа толкнул дверь дальше и замер на пороге. Родители почти одновременно повернулись. Мама засуетилась, достала из кухонного шкафа тарелку, включила плиту, стала дорезать салат. «Садись, садись, сейчас будем завтракать», - после ее первых слов Степа почувствовал уверенность. Ему захотелось скорее заглянуть папе в лицо и с гордостью сказать: «Смотри, КАКАЯ у нас мама!» Папа взглянул на Степу и, кажется, без споров согласился. Яичницу мама не стала раскладывать по тарелкам, а поставила в середине стола и села сама.