отношению ко всем чужеземцам, но особенно — немусульманам, подозрительное отношение ко всем "не своим" (включая арабов Египта ввиду претензий его на общеарабское лидерство, арабов Марокко и Туниса — ввиду наличия с ними территориальных споров и особенно поддержки Бумедьеном фронта Полисарио, боровшегося с 1976 г. против присоединения к Марокко Западной Сахары). Всякая "импортная идеология", будь то западный неоколониализм или восточный марксизм (даже в китайской или вьетнамской форме), вызывала у алжирцев аллергию.
Частично это было реакцией на 132 года французского господства, на стремление алжирцев избавиться от навязанной им "офранцуженности" (хотя привилегированное положение Франции в экономической и культурной жизни Алжира сохранялось). Но были здесь и издержки процесса экономического и политического усиления Алжира за годы правления Бумедьена, роста его успехов в самых разных областях, а особенно
— его международного авторитета. Этому способствовали также сложившаяся постепенно еще в 50-60 годы традиция высокой оценки алжирской революции 1954-1962 годов и умелая дипломатия АНДР, решительно и последовательно (но одновременно — гибко и практично) отстаивавшая общие интересы освободившихся молодых государств. В результате Алжир примерно с 1973 г. стал одним из бесспорных лидеров всего афро-азиатского мира, принципиальным и эффективным организатором борьбы этого мира против неоколониализма. Это выдвижение Алжира не могло не сказаться на взглядах и настроениях руководителей и народа Алжира, порождая иногда излишнюю самоуверенность и настроения своего рода "великодержавия" в миниатюре.
Алжир ожесточенно конкурировал с Египтом за первое место в арабском мире, особенно — после поражения Египта в войне с Израилем в июне 1967 г., не упуская ни одного случая подорвать позиции Садата (а до него — Насера) и поддерживая против Египта Сирию, а против союзной Египту Саудовской Аравии — Южный Йемен. Алжир всегда делал ставку на Палестинское движение сопротивления, наиболее последовательно поддерживая его в борьбе против режимов в Иордании и Ливане. В Алжире проходили подготовку бойцы палестинского, ангольского и прочих освободительных движений, в которых алжирцы видели не только патриотов своих стран, но
иразносчиков особого "африканского" или "мусульманского"
ит.п. "призвания" Алжира, которое вызывало беспокойство у
его соседей: Тунис опасался поглощения своей небольшой страны более мощным Алжиром, а монархическое Марокко само претендовало на гегемонию в регионе и надеялось побороть Алжир с помощью США и Франции. Даже союзная Алжиру с 1970 г. Ливия противопоставила алжирской идее единства Магриба более широкую идею всеарабского единства. Неудачи в осуществлении претензий на лидерство, как и сознание своего преимущества перед другими по численности населения, природным богатствам, организованности, экономической и военной мощи, лишь подстегивали в Алжире неудержимо растущие настроения "малого великодержавия".
Они сочетались со специфически крестьянским мировоззрением большинства алжирцев, включая выдвинувшихся за годы революции лидеров и служащих госаппарата. Бумедьен, в частности, даже оправдывал это в 1974 г. тем, что рабочий класс представляет собой в Алжире "бесконечно малую" величину в сравнении с крестьянством, что города вообще больше подверглись влиянию Европы и "вирусу европейских концепций",
вто время как в деревне алжирское общество сохранило свою "национальную подлинность". Поэтому единство действий и союз всех тружеников мыслился Бумедьеном как своеобразное возвращение (по крайней мере, идеологическое) "заблудшего" города к "сельскому революционному обществу", рассматриваемому как "источник национальной подлинности" и кладезь всех добродетелей. При этом не только рабочий класс должен быть избавлен от "болезней городского окружения", но также интеллигенция и молодежь. Добровольческое движение рабочей и студенческой молодежи в помощь аграрной реформе понималось, таким образом, как "мост между трудящимися и интеллигенцией", как исполнение горожанами своего долга перед деревней и моральный "возврат к истокам", т.е. в лоно крестьянского миропонимания и крестьянских проблем. Эта политическая философия была разработана еще в годы партизанской войны в Алжире и получила законченное выражение в трудах очень чтимого в Алжире и за его пределами идеолога ФНО (хотя и антильца по происхождению) Франца Фанона. В 1965-1970 гг. (т.е. в период некоторого сближения Алжира с КНР) она была подкреплена в известной мере влиянием китайских или полукитайских теорий об "окружении мирового города мировой деревней", "противоборстве богатого Севера и бедного Юга", "опоре на собственные силы". Однако это влияние в Алжире всегда было второстепенным. Главную роль
взакреплении крестьянской идеологии в качестве основы
мировоззрения правящего слоя в АНДР сыграли само происхождение этого слоя (из деревни прежде всего) и его убежденность вследствие этого, что именно крестьянство (согласно высказываниям Бумедьена в разные годы) - "единственная реальность", "источник" и даже "тело революции" [26].
Но крестьянское миропонимание, став господствующим, неизбежно вело к ограничению социальных преобразований рамками антифеодализма, ослабляя, а иногда и выхолащивая их антикапиталистический потенциал (все попытки охватить в 1972-1978 гг. аграрной реформой земли агропредпринимателей встречали ожесточенное сопротивление, вплоть до вооруженного). В этих условиях национализм играл роль идеологического пресса, как бы смазывавшего социальные противоречия, сливавшего социальных антагонистов в "едином народе", что вполне отвечало и теоретическим концепциям, и практическим нуждам режима. Заодно он выполнял роль дополнительного рычага воздействия на массы наряду с "подтягиванием", "дисциплинированием" и силовыми мерами. Национализм также несколько смягчал (а больше вуалировал) новые противоречия в деревне, рожденные аграрной реформой: крестьяне (и получившие землю, и те, кто имел ее раньше, но был оттеснен феодалами и особенно скупавшими земли абсентеистами — горожанами из рядов буржуазии и бюрократии) больше не были заинтересованы в опеке государства, их облагодетельствовавшего, тяготились ею и жаждали свободы частной инициативы, а не подчинения государственным кооперативам и внедрявшимся сверху "порядку, организованности и дисциплине".
Таким образом, объективно усилилась сельская буржуазия (главным образом, за счет роста численности потенциальных кандидатов в ее ряды). В то же время основная масса крестьян (неимущих бедняков) либо оставалась пассивной, либо проявляла недовольство усилением буржуазных тенденций. Разнообразные враги режима (феодалы, буржуазия, политические противники Революционного Совета и лично Бумедьена) стремились использовать в своих интересах все формы нараставшего недовольства в Алжире. В этих условиях одним из лучших способов глушения недовольства, хотя бы временного объединения всех классов и течений под национальной крышей стала пропаганда национализма, лозунгов "национального единства" и "национального достоинства", "революционного призвания" Алжира, его особого места в Африке и арабском
мире, даже "исторического величия" алжирского народа и его выдающихся качеств.
После 1965 г. армия оставалась главной опорой Бумедьена, а командиры военных округов иногда значили больше, чем министры. ННА постоянно стремилась к еще большему увеличению своих позиций и престижа, практически контролируя все серьезные мероприятия в стране (включая аграрную реформу) и не хотела уступать свое место партии ФНО. В то же время встревоженная расхождениями Бумедьена с некоторыми бывшими друзьями по руководству армией (устранением бывшего министра внутренних дел Медегри, изгнанием Ахмеда Каида, эмигрировавшего в Марокко), верхушка ННА и ее политкомиссариат особенно упирали на национализм как средство возрождения монолитности рядов руководства и наведения "порядка" в стране.
С 1966 г. в Алжире усиливались позиции двух социальных групп — государственной бюрократии и "новой" алжирской буржуазии. Первая долго еще была сильнее второй. Ее антибуржуазные элементы связывали свою судьбу с сохранением преобладания госсектора в экономике, с известной опорой на трудящихся и мелких собственников, совершенствованием хозяйственной организации, управления и планирования. Но темпы роста численности и влияния бюрократии были таковы, что с 1974 г. Бумедьен официально начал кампанию по борьбе с этой, по его словам, "грозящей революции растущей опасностью". Разумеется, основная часть чиновничества была против ограничения своих прав и привилегий, за дальнейшее усиление влияния госаппарата, за авторитарное подавление воли низов и полное подчинение профсоюзов и других общественных организаций. Поэтому контакты Бумедьена с рабочими и студентами вызвали тревогу бюрократии, а официальная кампания против нее - злобу и страх. Вместе с "новой" буржуазией (среди которой -немало бывших партизан, офицеров, чиновников и даже политических деятелей с громкими в прошлом именами) бюрократия искала средство парализовать антибюрократические усилия Революционного Совета, не допустить изоляции и ослабления чиновничества. И в этом случае национализм оказывался наилучшим средством, как нейтрализации, так и маскировки данного противоречия.
Рост национализма был вызван также и обострением конфликта с Марокко из-за Западной Сахары. Алжирцы были убеждены, что после захвата Западной Сахары Марокко попытается поглотить Мавританию, а затем - возобновит претензии
на богатые полезными ископаемыми районы западного Алжира. Поэтому Алжир хотел любой ценой пресечь марокканскую экспансию на юг и, добившись утверждения в Западной Сахаре дружественного ему правительства, получить кратчайший выход к побережью Атлантического океана. В этом случае богатства недр западного Алжира можно было бы не разрабатывать совместно с Марокко (что мало перспективно ввиду плохих отношений и слабой заинтересованности марокканцев), а использовать исключительно к выгоде Алжира.
После 1976 г. Бумедьен сосредоточился в основном на защите интересов Третьего Мира в ООН, а во внутреннем плане - на реорганизации и консолидации всей общественно-поли- тической структуры страны. Это затронуло и партию ФНО, роль которой в первой половине 70-х годов несколько снизилась ввиду отсутствия четкой политико-идеологической платформы и засорения ее рядов реакционно-консервативными и случайными элементами. С назначением в октябре 1977 г. ответственным за аппарат партии видного члена Революционного Совета Мухаммеда Салаха Яхьяуи деятельности ФНО и контролируемых им массовых общественных организаций были приданы необходимые динамизм, размах, деловитость и целенаправленность. В центральный аппарат ФНО и его местные федерации пришли новые активисты из рядов ННА, профсоюзов и других общественных организаций. С февраля 1978 г. во главе парторганизаций вилай встали советы национальных комиссариатов, возглавляемые, как правило, ветеранами ФНО. В их состав включались представители администрации во главе с вали (губернаторами), офицеры ННА, председатели народных собраний вилай, депутаты и партийные работники. С весны 1976 г. начали создаваться постоянные комиссии ФНО по основным направлениям деятельности партии с участием ведущих общественных, политических и хозяйственных деятелей страны. 1978 г. был также примечателен национальными съездами всех массовых организаций, их интенсивной подготовкой к 4-му (после Суммамского в 1956 г., Триполийского в 1962 г. и Алжирского в 1964 г.) съезду ФНО.
В целом период правления Бумедьена можно охарактеризовать как своего рода национал-бонапартизм. По мнению Французского историка Даниэля Ривэ, Бумедьен хотел быть "народным султаном" и создать "государство-учителя". На Деле все было не так просто. В отличие от Бен Беллы, ориентировавшегося на трудящиеся и обездоленные слои общества, Бумедьен, не забывая о нуждах и проблемах этих слоев, все же